Перед нами по-своему замечательное «саморазоблачение» человека «либерального» образа мыслей. Можно понять и, как говорится, простить длинную речь Эренбурга, произнесенную в 1934 году на писательском съезде, — речь, в которой на все лады восхвалялась, по его определению, «глубокая человечность нашего социалистического общества»[444], — невзирая ни на только что завершившуюся трагедию коллективизации, ни на недавний арест «коллег» по литературе — Клюева и Мандельштама. Тогда, в 1934-м, могли иметь место непреодолимые иллюзии. Но приведенные выше фразы написаны в 1960-х годах, когда, казалось бы, все уже было ясно…
И суть дела в том, что для «либеральной» идеологии, фундаментом которой является принципиальный индивидуализм, абсолютизация личности, типичен именно такой подход к положению в обществе: раз «мое имя» (и моих друзей) «на красной доске» и «никто меня» (и моих друзей) «не обижает», — значит, время вообще «хорошее»!
В связи с этим нельзя не сказать о том, что Осип Мандельштам решился на роковой конфликт с властью в период, когда его личная судьба складывалась в силу тех или иных причин (исследовать их для нашей темы не так уж важно) отнюдь не столь уж «плохо». Вот краткие сведения о его «успехах» с весны 1932-го до осени 1933 года.
23 марта 1932 года О.Э. Мандельштаму «за заслуги перед русской литературой» назначена пожизненная персональная пенсия (поэту, кстати, исполнился тогда всего только 41 год); в апреле и июне циклы его стихотворений публикуются в журнале «Новый мир»; в апреле же в газете «За коммунистическое просвещение» появилась его статья о Дарвине; 8 сентября подписан договор с «престижным» Государственным издательством художественной литературы об издании книги Мандельштама «Стихи»; 10 ноября состоялся вечер поэта в «Литературной газете» и затем, 23 ноября, публикация на ее страницах его стихотворений; 31 января 1933 года подписан еще один договор об издании книги «Избранное»; в феврале-марте состоялись четыре вечера поэта — два в Ленинграде и два в Москве (один из них — в известном зале Политехнического музея); в мае в журнале «Звезда» была опубликована книга очерков поэта «Путешествие в Армению», а в июле Издательство писателей в Ленинграде уже подготовило гранки отдельного ее издания; в августе получен ордер на двухкомнатную квартиру в «престижном» доме около Арбата, где поэт и поселился в октябре 1933 года. И тем не менее вскоре же, в ноябре, Осип Эмильевич пишет острейшее антисталинское стихотворение и читает его десятку различных литераторов…
Эренбург впоследствии, в 1960-х годах, писал о Мандельштаме как о чрезвычайно высоко ценимом им с давних пор поэте и человеке, но есть все основания не сомневаться в полной правоте вдовы поэта, Н.Я. Мандельштам, которая утверждала, что в 1930-х годах «Эренбург мало интересовался Мандельштамом. Ему казалось, что Мандельштам принадлежит прошлому… Поведение Мандельштама было неразумное (в глазах Эренбурга. — В.К.)… Писал бы себе про ос (имеется в виду стихотворение «Вооруженный зреньем узких ос…». — В.К.), и ничего бы с ним не случилось… Это… точка зрения «победителей»…» Надежда Яковлевна называла так людей, которые были, в общем и целом, довольны всем, что совершалось в стране и, в частности, праздновали в 1934-м «победу» на съезде писателей. Их ужаснул только (цитирую вдову поэта) «тридцать седьмой год, отнявший у них плоды победы. Все, что происходило до 37 года, считалось закономерностью и вполне разумной классовой борьбой, потому что крошили не «своих», а «чужих»…»[445].
Здесь может возникнуть недоумение, ибо ведь Мандельштам погиб, условно говоря, как раз в «тридцать седьмом» (собственно календарно — 27 декабря 1938-го в лагере на окраине Владивостока). Но к этому скорбному итогу мы еще вернемся; отметим только, что вдова поэта явно — и правильно — не считала его жертвой именно «тридцать седьмого».
Между тем позднее Мандельштама без сколько-нибудь серьезных обоснований «приплюсовали» к тем, кто стал «жертвой» именно и только в тридцать седьмом. Кроме того, литераторы, «уцелевшие» в 1937-м, начали задним числом рассказывать о своем изначальном преклонении перед Мандельштамом. На деле он был, в сущности, чужд героям писательского съезда 1934 года. И, надо сказать, лишь один из делегатов этого съезда, Борис Пастернак, честно признался в 1956 году, что в свое время «недооценил» Мандельштама (и потому в 1934-м уклонился от ответа на вопрос Сталина о том, является ли Мандельштам «мастером»)[446], а скажем, делегаты съезда 1934 года Каверин (Зильбер), Паустовский, Шкловский — как и Эренбург — впоследствии уверяли, что они-де всегда знали истинную (высшую) цену Мандельштаму. Между тем Каверин в 1937 году отказался дать Осипу Эмильевичу небольшую сумму денег взаймы, сославшись на то (поразительная моральная глухота!), что деньги нужны ему самому, так как он строит дачу… (В 1977 году Каверин сделал «выговор» вдове поэта: «Напрасно вы об этом вспомнили»[447].)
Мандельштама сейчас ставят в один ряд с теми, кто в 1934-м, после его ареста, «праздновал победу» на писательском съезде. Так, в незаурядном в целом исследовании Виталия Шенталинского «Рабы свободы. В литературных архивах КГБ» (1995) на c. 14 дан перечень этих самых «рабов», в котором имена арестованных перед писательским съездом Флоренского, Клюева и Мандельштама оказались «в одном строю» с именами делегатов съезда — Бабеля, А. Веселого (Кочкурова), М. Кольцова (Фридлянда)… А ведь Бабель и А. Веселый служили в ВЧК, Кольцов же занимал, пожалуй, еще более «ответственное» положение — был своего рода личным «эмиссаром» Сталина.
И гораздо уместнее было бы поставить вторую «тройку» в совсем иной «ряд» — скажем, Кольцова — вместе с его приятелем, заместителем главы НКВД в 1936–1937 годах, начальником ГУЛАГа М.Д. Берманом, который был арестован в том же декабре 1938-го[448], что и Кольцов, а Бабеля — с его многолетним другом, виднейшим деятелем ВЧК-ОГПУ, начальником СОУ (Секретно-оперативного управления) ОГПУ Е.Г. Евдокимовым[449], арестованным опять-таки в одно время с Исааком Эммануиловичем (Бабель даже был расстрелян 27 января 1940 года в одной «группе» с женой и сыном Евдокимова»[450]; последнего расстреляли несколькими днями позже вместе с Ежовым).
Осип Эмильевич — человек и поэт совсем иного «ряда», о чем совершенно верно писали и его вдова, в глазах которой «уничтожение Мандельштама, Клюева, Клычкова»[451] — единый акт, и «боевой» стихотворец Алексей Сурков, с чьей точки зрения, высказанной в 1936 году, «только по паспорту, а не по духу — советские: Клюев, Клычков, Мандельштам»[452], — тот же «ряд»… И еще одно существеннейшее имя: «Последним «мужем совета», — писала вдова поэта, — для Мандельштама был Флоренский, и весть об его аресте… он принял как полное крушение и катастрофу»[453]. П.А. Флоренский был арестован 25 февраля 1933-го — то есть за год с небольшим до ареста Мандельштама.
Как-то сближать Мандельштама с Бабелем нет оснований уже хотя бы потому, что поэт, о чем свидетельствует его вдова, «категорически отказывался» от какого-либо литературного «союза с одесситами»[454], то есть писателями бабелевского круга, а также пришел к выводу, что Бабель пишет «не по-русски»…[455]
Тем более это относится к М. Кольцову, ибо, как сообщает Н.Я. Мандельштам, даже и В.Б. Шкловский мечтал в 1930-х годах о том, чтобы репрессии ограничились «собственными счетами» людей власти, и «когда взяли Кольцова, он сказал, что это нас не касается»[456].
Словом, присущее массе нынешних сочинений «приравнивание» совершенно различных людей, погибших в 1930-х годах, означает не только явное упрощение, но и грубое искажение реальности. Те же Бабель и М. Кольцов, если уж на то пошло, были гораздо ближе к уничтоженному в 1940-м Ежову, в доме которого они запросто бывали в качестве дорогих гостей, чем к Флоренскому, а также и к Мандельштаму.
Бабель много лет работал над сочинением о чекистах, и ему мешало только следующее: «…не знаю, справлюсь ли, — признавался писатель, — очень уж я однообразно думаю о ЧК. И это оттого, что чекисты, которых знаю… просто святые люди. И опасаюсь, не получилось бы приторно. А другой стороны не знаю. Да и не знаю вовсе настроений тех, которые населяли камеры, — это меня как-то даже и не интересует»[457](!). А вот суждения М. Кольцова: «…работа в ГПУ продолжает требовать отдачи всех сил, всех нервов, всего человека, без отдыха, без остатка… Не знаю, самая ли важная для нас из всех работ работа в ГПУ. Но знаю, что она самая трудная…» и т. д. Ежова М. Кольцов воспел в «Правде» от 8 марта 1938 года как «чудесного несгибаемого большевика,… который дни и ночи… стремительно распутывает и режет нити фашистского заговора…»[458].
