так же как и Бан. И как он только целуется, с эдаким-то носищем. Серьезно раненным помогли подняться в седла. Лудильщики махали двуреченцам вслед, как старым добрым друзьям.
Раин пожал Перрину руку.
— Может, все-таки передумаете? – спросил Перрин. – Я помню, вы как-то раз сказали, что зло блуждает повсюду. Поверьте, сейчас стало гораздо хуже, и здесь, у нас, тоже.
— Мир да пребудет с тобой, Перрин, – с улыбкой отозвался Раин.
— И с вами, – грустно промолвил юноша. Лишь когда отряд отъехал от лагеря Лудильщиков на добрую милю, появились айильцы. Байн и Чиад внимательно посмотрели на Фэйли, после чего заняли свое прежнее место впереди колонны. Перрин терялся в догадках, что же, по их разумению, могло случиться у лагеря Туата'ан.
Гаул пристроился рядом с Ходоком, легко поспевая за конем. Впрочем, отряд двигался не слишком быстро, ведь больше половины двуреченцев шло пешком. Как обычно, Гаул окинул оценивающим взглядом Айвона и лишь потом обратился к Перрину:
— Как твоя рана, не очень болит?
Рана болела страшно, каждый шаг Ходока отдавался в боку.
— Чувствую себя превосходно, – ответил юноша, стараясь не скрипеть зубами от боли, – надеюсь, вечерком в Эмондовом Лугу мы еще спляшем. А ты как провел вечерок? Весело сыграл в "Поцелуй Девы"?
Гаул запнулся, да так, что чуть не упал.
— Что такое?
— От кого ты слышал про "Поцелуй Девы"? – спросил айилец, глядя прямо перед собой.
— От Чиад. А что?
— Чиад, – пробормотал Гаул. – Эта женщина – Гошиен. Гошиен! Мне следует отвести ее в Горячие Ключи как гай'шайн. – Слова были сердитыми, но тон каким-то странным. – Чиад…
— Может, объяснишь мне, в чем дело?
— Даже у Мурддраала меньше хитрости, чем у женщины, – пробурчал Гаул, – у троллока больше понятия о чести… а у козы больше разума, – закончил он яростным шепотом и, ускорив шаг, устремился вдогонку за Девами. Однако, как заметил Перрин, поравнявшись с ними, Гаул замедлил шаг и в разговор вступать не стал.
— Ты что-нибудь понял? – спросил Перрин Айвона.
Страж покачал головой. Фэйли фыркнула:
— Если он вздумает к ним цепляться, они подвесят его за ноги на дерево, чтоб малость поостыл.
— А ты поняла? – спросил Перрин девушку. Она шла рядом, не глядя на него и ничего не отвечая. Может, не расслышала вопроса? – Пожалуй, мне стоит еще разок наведаться к фургонам Раина. Давненько я не видел тиганзы. Это… занятное зрелище.
Фэйли что-то сердито буркнула. "Чтоб ты сам себя за ноги подвесил", – удалось расслышать Перрину.
Он улыбнулся, глядя с высоты седла на ее макушку:
— Стоило бы, но не придется. Ты ведь обещала станцевать для меня эту ca'capy…
Фэйли залилась краской.
— А этот танец похож на тиганзу? Я имею в виду, что иначе не имеет смысла…
— Ах ты, дурья башка! – Фэйли метнула на него яростный взгляд. – Мужчины бросали свои сердца и состояния к ногам женщин, танцевавших ca'capy! Если бы матушка только заподозрила, что я умею…
Фэйли осеклась, будто сказала слишком много, и вскинула голову, глядя прямо перед собой. Она покраснела от ушей до выреза платья.
— Коли так, тебе незачем танцевать, – спокойно сказал Перрин. – Мое сердце, так же как и состояние – уж какое есть, – давно у твоих ног. Фэйли сбилась с шага, тихонько рассмеялась и прижалась щекой к его ноге.
— Уж больно ты умен, – промурлыкала она. – В один прекрасный день я все же станцую, чтобы взыграла кровь в твоих жилах.
— Она и так кипит, – сказал Перрин, и девушка снова тихонько рассмеялась, а потом просунула руку под стремя и подтянула ногу юноши к себе.
Но как ни занимал его мысли образ танцующей Фэйли – он представлял себе нечто похожее на танец Туата'ан, но более зажигательное, – боль в боку скоро его вытеснила. Каждый шаг Ходока отдавался невыносимой мукой. Но держался он прямо – так казалось менее больно, к тому же пребывание у Странствующего Народа изрядно всех приободрило, и он не хотел сбивать этот настрой. Даже тяжелораненые, вчера падавшие на гривы своих лошадей, сегодня старались держаться молодцом. Бан, Даниил и прочие вышагивали, высоко подняв головы. Уж во всяком случае он, Перрин, первым не расклеится.
Вил принялся насвистывать "Возвращение от Тарвинского Ущелья". Трое или четверо подхватили мелодию, а через несколько так-тов звонким, глубоким голосом вступил Бан:
Там ждет меня родимый дом
И славная девчонка,
Ее глаза горят огнем,
Она смеется звонко.
Так ножка девичья стройна,
А губки словно мед,
Всего дороже мне она,
Мое сокровище – она,
Она, что дома ждет.
Второй куплет подхватили многие, и наконец запели все, даже Айвон. И Фэйли. Все, кроме Перрина, – он с детства только и слышал, что ему медведь на ухо наступил, да и поет он, что басовитая лягушка квакает. Некоторые даже зашагали в такт мелодии.
В Ущелье Тарвинском на бой
С троллоков дикою ордой
Я вышел не робея.
Меня ужасный Мурддраал
Могильным холодом объял,
Но знал всегда, везде я,
Что встретит милая моя
Меня горячим поцелуем
И мы вдвоем, она и я,
Что снова мы, она и я,
Под яблоней станцуем.
Перрин покачал головой. Позавчера готовы были разбежаться и попрятаться кто куда, а сегодня поют. Поют песню о битве, которая произошла так давно, что, кроме этой песни, в Двуречье не осталось о ней никаких воспоминаний. Может быть, эти деревенские парни становились воинами? Что ж, им придется быть воинами, во всяком случае до тех пор, пока он не закроет Путевые Врата.
Местность становилась все более обжитой, фермы встречались чаще, и наконец отряд вышел на утрамбованную дорогу, тянувшуюся между полями, обнесенными низкими каменными оградами. Все фермы были покинуты. Здешний народ не цеплялся за насиженные места.
Они вышли к Старому Тракту, ведущему на север от Белой Реки, Манетерендрелле, через Дивен Райд к Эмондову Лугу.. Вскоре начали попадаться стада овец – непривычно большие. Не иначе как отары дюжины семей собирались вместе, причем вместо одного мальчугана с хворостиной их сторожили группы человек по десять – многие взрослые, и все с луками.
Завидя горланящий отряд, вооруженные луками пастухи провожали его недоуменными взглядами.
Завидев Эмондов Луг, Перрин не знал, что и думать о произошедших в родной деревне переменах. Похоже, его спутников это зрелище тоже смутило, во всяком случае песня скоро стихла. Ближайшие к деревне изгороди, кусты и деревья исчезли, как и дома, стоявшие прежде на отшибе, у опушки. Теперь и сама
