«…восемьдесят пять, восемьдесят шесть, восемьдесят семь…»
При резкой остановке вся эта бронированная махина по инерции ринется вперед и сомнет тамбур. Если только этот вагон не опрокинется первым. И все-таки надо прыгать! Еще есть несколько секунд… Он шагнул к двери и открыл запор. Душа взвыла от ужаса: «Господи, помилуй!..»
* * *
Лобов примчался в Борисов часа за полтора, как он рассчитал, до прибытия эшелона. Он без труда нашел на малолюдной вокзальной площади укромное место в густой тени трех почти сросшихся кленов. Гражданского населения на площади почти не было, если не считать старика-инвалида, сидевшего возле клумбы в безнадежном ожидании милостыни, да мальчишки-чистильщика, примостившего свой ящик на вокзальных ступеньках. Время от времени из станционного здания выглядывал фельджандарм и, не найдя ничего, заслуживающего внимания, скрывался в служебке. Приехал крытый брезентом грузовик. Четверо солдат выгрузили длинные ящики и отнесли их на перрон. Часа через два обстановка на станции резко изменилась: жандарм и начальник станции побежали в западный конец перрона, и вскоре оттуда отправилась в сторону Минска мотодрезина с красной пожарной цистерной на прицепе. Затем в ту же сторону поспешил старенький маневровый паровозик с железнодорожным краном и платформой, набитой рабочими-ремонтниками. Похоже, что операция удалась — вся эта техника спешила на помощь взорванному эшелону. Это радовало Сергея, но с каждым томительным часом росла и тревога: «Что с командиром? Почему его все нет и нет? Добирается по шпалам? Ранен? Погиб? Арестован?» Лобов терялся в догадках и предположениях. Жизнь без Луня, без его начала, опыта, уверенности в успехе пугала мрачной неопределенностью. «Как действовать дальше? Как выбираться из Минска, не зная толком языка? Прикидываться эстонцами? Не прокатит. Как человек, столь плохо владеющий немецким языком, может дослужиться до обер-фельдфебеля? А если установят, что они носят форму вермахта незаконно, то это расстрел на месте. Тут уж лучше в перестрелке погибнуть… Да и в какие леса вести мне лейтенанта Чуднова, Петровича и Ирину? Какая из них диверсионная группа без оружия, продовольствия, взрывчатки? Где и как все это добывать? Нет, нет! Лунь обязательно вернется и все будет, как прежде!»
Сергей ждал его до полуночи, пока на его машину не стал поглядывать станционный фельджандарм. «Подойдет еще, будь он неладен, о чем-нибудь спросит…» Лобов уехал с площади и встал в темной улочке. Здесь его Лунь, конечно, не найдет, но если самому прогуливаться в виду площади, то… Нет, не годится. Нарвешься на патруль в комендантский час. Да и площадь не освещена — не видно ни зги.
Надо возвращаться. Надо ехать в Минск, как этого не хотелось. Или переждать где-нибудь за городом, а утром наведаться на станцию. Вдруг Лунь появится именно утром? Улыбнется и скажет: «Все в порядке, старина! Дело сделано!» Сергей ухватился за эту последнюю надежду. Он выбрал именно этот последний вариант и тут же не спеша выехал из Борисова, не включая фар. Он не раз бывал в городе и знал малозаметную дорогу, что вела на танковый полигон в обход нынешнего немецкого блокпоста. По ней и двинулся, благо из облаков выплыла почти полная луна. Километра через три он свернул на директрису, которая пересекала густой соснячок. Лес манил его, обещая надежное убежище. Сергей включил на секунды фары, чтобы найти удобный въезд в сосновый частокол. И тут же по фарам секанула автоматная очередь, вторая прошлась по колесам, третья — оставила в ветровом стекле сразу три лучистые дырки. Он пригнулся до самых педалей, но кто-то с силой рванул дверцу:
— А ну, вылезай, немчура поганая!
Лобов колобком выкатился из кабины.
— Хальт! Стоять, сука!
Никогда еще слово «сука» не звучало так радостно и приветливо! «Свои!»
— Ребята, да я не немец! Русский я!
— Тем хуже для тебя, тварь продажная! А ну, шевелись!
Кто-то больно ткнул его стволом в спину.
— Да дайте же мне сказать!
— Иди, сволочь, скажешь еще. Все расскажешь!.. Слышь, Степаныч, думали, «языка» взяли, а это туфта какая-то… Может, сразу в расход?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Степаныч ответил не сразу. Сергей с замиранием сердца ждал, что он скажет.
— Кого взяли, того и взяли… Пусть командир решает. Наше дело — привести…
Шли по ночному лесу довольно долго — или так показалось Сергею. Но с каждым шагом он боялся все меньше и меньше. Верилось: «Выкручусь! Свои как-никак…»
Наконец, спустились, пригибаясь в землянку. При свете свечи, который после ночной темени показался ослепительным, Сергей увидел лобастое лицо с нахмуренными бровями. Небритые щеки подпирали малиновые петлицы без знаков различия: ни «кубарей», ни «шпал», ни треугольничков.
— Ну, и кого вы привели? — спросил неизвестный в пространство.
Лобов не дал им ответить и поспешно представился:
— Заместитель командира разведывательно-диверсионной группы «Кобра» младший политрук Лобов.
— Ишь ты, какой прыткий! «Кобра»!.. — усмехнулся бровастый. — А может, ты гадюка? Почем я знаю? Документы есть?
— Есть. Но только чужие, — Лобов протянул свой «зольдатенбух».
— Обер-фельдфебель Отто Кирхгартен… — почти по складам прочел командир неизвестного ранга.
— Это документ убитого фрица. Там фото. Можете сравнить — похож я или нет?
— Да вроде не шибко… А, Степаныч?
— Мало сходства, — пригляделся Степаныч. — У него залысины, а этот вроде как кучерявый…
— Тогда на хрен тебе такая липа? — удивился командир, возвращая Лобову солдатскую книжку.
— Другого документа все равно нет.
— Ну, ладно. Документ можно любой сварганить. Чему я должен верить? Ну, не Отто ты, этот самый Кирхер… Ну, убедил. А дальше — кто ты есть? Может, ты перебежчик, предатель?
— Если бы я был перебежчиком, у меня были бы погоны рядового. Обер-фельдфебеля перебежчикам не дают. Да и вообще, их в лагерь отправляют.
— А машина у тебя откуда? — вставил свое слово Степаныч.
— Машина тоже трофейная. Я на ней приехал, чтобы забрать своего командира. Он сегодня под Борисовом эшелон взорвал. Может, слышали?
— Нет. Ничего мы не слышали. Но завтра выясню — врешь ты, парень, или правду сказал. От того и жизнь твоя будет зависеть… Из каких краев будешь-то, господин фельдфебель?
Пропустив мимо ушей «фельдфебеля», Сергей повел рассказ про Сталинград, про сельхозинститут, про танковую «учебку» и финскую войну, про редакцию газеты и про выход из Бреста…
Слушатели даже опешили:
— Ну, ты мастак баланду травить! — покачал головой командир в малиновых петлицах. — И танкист, и ботаник, и фотокорреспондент. И швец, и жнец, и на дуде игрец!
— Одно слово — Кобра изворотливая! — хмыкнул Степаныч.
— Да он больше на ужа под вилами похож, — вставил кто-то.
— А скажи мне, танкист-ботаник, фотограф-политрук, а что это за травка такая? — командир отряда покрутил в пальцах стебелек мяты.
— Мята перечная, род многолетних, семейство густоцветных, — доложил Сергей, слегка улыбаясь. («Нашел, на чем поймать!»)
— Ну, а почва у нас тут какая? — поднес экзаменатор свечу к потолку землянки.
Сергей размял комочек, отковыряв его с верха земляной стенки.
— Серый лесной подзол. Может, вам про почвенную теорию Докучаева рассказать или про севооборот?
— Ну, давай про Докучаева изложи, — милостиво разрешил командир. Ему уже и самому становилось интересно.
Сергей откашлялся, как перед докладом:
— Василий Васильевич Докучаев первым создал научную классификацию почв. Он утверждал, что почва — это как бы промежуточный этап между живым организмом и неживой природой, то есть почву можно рассматривать как полуживую природу, поскольку она обладает неким зачатком обмена веществ, и прежде всего газообмена и водной среды…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Лобов сел на своего конька — писал по Докучаеву диплом. Командир замахал руками:
— Хорош, хорош! Тормози… Теперь проверим, какой из тебя танкист. Ну-ка, Степаныч, спроси его!
