я.
Он напряжения меня стошнило. Я начал вставать на ноги, покачнулся и повалился всей своей тяжестью на дверь. Прикосновение к ней было равносильно дождевой капле на пересохших губах, но я ухватил эту каплю, заглатывая, пожирая ее своим огромным, ненасытным ртом.
Дверь слетела с петель уже после первого удара ногой – хорошая, утепленная и укрепленая стальными штифтами дверь. Остановиться я уже не мог и прицелился к соседней двери, чтобы таранить ее головой, но не успел сделать ни шагу. Перед глазами ярко вспыхнуло, острая боль пронзила темечко, и стало темно-темно.
60
Не знаю, сколько я провалялся без чувств. Когда открыл глаза, долго смотрел на серую, в пупырышках, стену, и не было в моей голове ни чувств, ни мыслей.
Потом я вспоминал, что со мной случилось. Лариску с Сандусом помнил отчетливо, а поломанные двери, кричащую курицу и парня в спортивном костюме – очень смутно, словно был в чрезвычайно сильном подпитии.
Потом и стена в пупырышках ушла в забытье, и я снова спал, просыпался и равнодушно смотрел на людей в белом, на никелированные инструменты, на окровавленные бинты, которые осторожно отдирали от моих рук.
Сознание вернулось в больничной палате. Я попросил есть, и большая, теплая и ласковая, как корова, няня покормила меня с ложечки куриным бульоном.
Потом прошел день или год – разницы я не замечал, и рядом со мной появился Бэл. Ему очень не шел белый халат. Я об этом ему сразу и сказал.
– А тебе не идет повязка на голове, – ответил он, осторожно опускаясь на стул, стоящий рядом с кроватью. Стул скрипнул и напрягся. Бэл понял, что может очень скоро оказаться на полу и пересел на край моей койки.
– А что мне идет? – спросил я.
– Лавровый венок, – подумав, ответил Бэл.
– Хорошо, что не надгробный.
– Ты совершил подвиг Геракла. Помнишь, как он приказал привязать себя к мачте, чтобы послушать пение сирен?
– Нет, я об этом не читал. В кино видел. Ну, а при чем здесь я?
– А ты испытал на себе альфа-сульфамистезал, и… в общем, большой беды не наделал.
– Никого не порезал, не избил?
– Никого.
Я с облегчением вздохнул, подумал и сказал:
– Нет, Бэл, мой подвиг не в этом.
– А в чем же?
– Труднее всего было не сойти с ума, узнав, что меня предала любимая женщина, а ее муж и сообщник, Лембит Сандус, – та самая темная лошадка, самозванец Глушков. Я не могу понять, как он смог так мастерски сымитировать свою смерть, а потом похитить в комнате Немовли порошок, сделать украинцу еще один укол и освободить его от веревок. Не укладывается в голове, как он и Лариска ловко обвели нас всех вокруг пальца.
Умереть можно было от смеха, глядя на круглые и глупые глаза Бэла, но мне было больно смеяться, и я лишь разок хрюкнул.
Послесловие
Карл Розенгейм, сослуживец Гельмута, с которым мы дважды встречались на «Миссии примерения», как-то появился в нашем альпклубе, где мы отмечали годовщину смерти Визбора. Мы выпили с немцем литра три пива, и его потянуло на откровения. И хотя Карл русским владел намного хуже, чем когда-то Гельмут, а мои навыки в немецкой разговорной речи, в связи с отсутствием постоянной практики, резко поубавились, я все же сумел выведать некоторые подробности о нашумевшем деле по продаже вейсенбургского замка Илоны Гартен.
Российский адвокат Лариса Алексеева, представлявшая на суде интересы мужа Илоны (Карл, к счастью, не знал, что это я был мужем), не сумела отсудить указанную в брачном договоре половину замка. Адвокат Илоны легко убедил суд, что сам брак Илоны нельзя считать действительным, так как муж преследовал явно преступные цели, и сослался на то, что, в отличие от Илоны, муж никакой недвижимостью, кроме комнаты в коммунальной квартире, не владеет.
И все же сумму в двести тысяч марок суд присудил Алексеевой. Эти деньги адвокату вскоре выплатила некая неофашисткая организация. Позже в газетах промелькнуло сообщение, что адвокат Алексеева со своим мужем Лембитом Сандусом приобрели в окрестностях Кемптена виллу стоимостью около миллиона марок. Месяц спустя Алексеева погибла в автокатастрофе при достаточно загадочных обстоятельствах, а ее муж, продав виллу, исчез в неизвестном направлении. Ходили слухи, что где-то в Центральной Африке он открыл медицинскую лабораторию с достаточно скандальной репутацией.
О судьбе Илоны, моей несчастной Мэд, Карл ничего не мог сказать. Скорее всего она, чтобы сохранить себе жизнь, отказалась возвращаться в Германию, и по сей день трудится на какой-нибудь удмуртской или мордовской инзоне.
Не знаю, остался ли в России кто-нибудь из родных Ларисы, кому я мог бы сообщить печальное известие о ее гибели. Лариса, сбегая с Сандусом за границу, не оставила после себя никаких следов. Бэл допрашивал "курицу" – хозяйку квартиры, в которой я провел незабываемую ночь и утро. Та никогда не знала Ларису и в глаза ее не видела. Вероятнее всего, Лариса заплатила рабочим, которые делали в квартире ремонт, и те "сдали" ей квартиру на ночь.
Что касается офиса, которому я обязан роковому знакомству с Ларисой, то она никогда там не работала, но несколько раз приходила к своей подруге Нинель Лебезинской, служившей в фирме специалистом по маркетингу. Нинель вскоре после отъезда Ларисы, с работы уволилась, но разыскать ее оказалось делом простым. На допросе Нинель призналась, что понятия не имела о криминальных делишках своей подруги, а пару раз предоставила ей свой кабинет лишь для той цели, чтобы помочь "весело разыграть любовника".
Бэл долго отдувался за все просчеты приэльбрусской операции, но, слава богу, вышел сухим из воды и не подставил меня, хотя дорогу в кабинет следователя я запомнил настолько, что мог бы прийти к нему с завязанными глазами.
О порошке, который похитил у Немовли Сандус-Глушков, ничего не известно, и для каких целей Сандус может его использовать – одному дьяволу известно.
Бэл, как и мечтал, открыл частное агентство. Молодец мужик, умеет организовать работу и руководить коллективом.
Ну, а я? А я работаю у него, веду отдел по проверке коммерческих соглашений и сделок. Иными словами, по просьбе клиентов тайно проверяю фирмы на "вшивость" – то есть определяю, насколько велика вероятность того, что моего клиента надуют.
Бэл меня хвалит. Он говорит, что у меня природное чутье на мошенников. Как сказать, но ему, наверное, виднее.
Единственное, что до сих пор не дает мне покоя и чего я никак не могу забыть – это последний взгляд Мэд,
