Читаем без скачивания Шестая книга судьбы - Олег Курылев

Однажды ей захотелось в туалет. Казалось бы, нет ничего проще среди развалин. Но куда попало не сунешься, везде запрещающие знаки и огораживающие ленты, Она увидела ведущий на второй этаж лестничный марш и, осмотревшись вокруг, юркнула к нему, решив подняться. Наверху она вошла в единственную частично уцелевшую комнату и испуганно остановилась. Стены напротив не было, но посреди совершенно пустой комнаты стоял простой, видимо, кухонный стол, за которым лицом к ней сидел человек. День был по-летнему жаркий, и человек — молодой парень с наголо обритой головой — сидел раздетый по пояс. Он склонился над листом бумаги, возможно, письмом из дома. На его шее болтались опознавательные жетоны американского военнослужащего.

Эрна замерла. Солдат поднял голову и задумчиво посмотрел на нее. Далеко позади него не было ничего, кроме причудливых обломков стен с неровными проемами окон. Их освещало оранжевое, уже клонящееся к закату солнце, создавая желтое марево над этим страшным уродливым пейзажем.

И тут она вспомнила ту самую картину, о которой ей говорила Софи в сквере на лавочке осенью сорок второго. «Человек среди руин» — так она называлась. Теперь Эрна отчетливо видела ее висящей на стене выставочного зала и даже слышала веселый хохот своих одноклассников, Смеялась тогда и она.

А теперь вот стоит перед той же картиной, но не написанной красками, а сотворенной войной. Стоит в чужом поношенном платье и старушечьей кофте, без чулок, которые давно пришлось выбросить, с маленьким нищенским узелком в руках.

— Карл Хофер, — непроизвольно произнесла она вспомнившееся ей имя художника.

— What?

Она повернулась и бегом бросилась вниз по лестнице.

В Нюрнберге ей повезло: удалось сесть на поезд, следовавший через Мюнхен на юг. Рано утром Эрна вышла на вокзале, с которого когда-то давно ее увозили в наручниках на север. А ведь прошло меньше четырех месяцев. Нет, иначе как чудом ее возвращение не назовешь.

Утро было солнечным. Выйдя на привокзальную площадь, Эрна первым делом жадно впилась взором в панораму родного города. Еще встающее солнце светило ей прямо в лицо, и она, прикрыв глаза ладонью, искала знакомые башни и характерные очертания фонарных мюнхенских куполов. Ее сердце радостно забилось — вот чернеют на фоне восхода башни Фрауенкирхи, рядом Новая ратуша, правее Старый Петер, а на северной окраине рынка — церковь Святого Духа. Увидела она и колокольни базилики Театинеркирхи, и крыши дворца Виттельсбахов. Но вот башня Старой ратуши разрушена. И здесь, на привокзальной площади, тоже нет целого ряда домов.

Она решила идти пешком, сделать при этом небольшой крюк, обязательно завернув на Мариенплац. Со стороны могло показаться, что эта девушка впервые приехала в столицу Баварии. Она шла медленно, будто не зная дороги, часто останавливалась, задирала голову, осматривая верхние этажи зданий и башен. Повсюду раны, а в некоторых местах сплошные завалы или черные безжизненные стены. Церковь Святого Петра вблизи тоже оказалась сильно разрушенной. Но колокольный звон с башни Новой ратуши, ее уцелевшие многочисленные скульптуры баварских герцогов, королей и святых снова вселяли в сердце Эрны надежду на лучшее. Конечно, это все восстановят, думала она, не вернуть только погибших, в скорбном списке которых и вся ее семья. И в Регенсбург теперь не съездишь погостить к тете Клариссе. Остались, быть может, какие-то дальние родственники на севере, где первое время жили ее родители, но она ничего толком о них не знала.

На своей улице Эрна постояла возле дома Мари. Там работали люди. Они выносили и грузили на машину обгоревшие доски, гнутые листы провалившейся до самого низа железной кровли, черные спинки и рамы металлических кроватей. Что-то словно задерживало Эрну. Она искала предлог, чтобы оттянуть свое возвращение домой.

И все же она повернулась, отыскала взглядом на третьем этаже заделанные фанерой окна своей квартиры и направилась к подъезду.

— Ну что, пора подводить кое-какие итоги? — Септимус обвел взглядом собравшихся. — Здесь только свои, так что поговорим начистоту. Кто там ближе к двери? Попросите секретаря запереть нас на ключ и ни с кем не соединять.

Септимус откинулся в своем кресле, сложив на животе пухлые ручки, и еще раз обвел присутствующих испытующим взглядом.

— Итак, что мы имеем. Я изложу вам свои соображения, понимая, что для большинства из вас они не явятся чем-то новым. Все началось в 1962 году. Да-да, именно в 1962 году, а не в сорок третьем и не в тридцать седьмом, хотя, строго говоря, искать начало в этом деле так же трудно, как искать начало на ленте Мебиуса. И началось все потому, что наши историки из двадцать четвертого заинтересовались карандашными надписями на полях одного из томов известного всем вам злосчастного шеститомника. Они решили вытащить его сюда в поисках очередной сенсации, и наша служба перемещений блестяще не справилась с этой задачей. А теперь слушайте, как все было на самом деле.

Президент, кряхтя, дотянулся до стакана с водой и унес его в глубину своего кресла.

— В шестьдесят первом году по одной из улиц послевоенного и уже практически отстроенного Мюнхена шел восьмидесятичетырехлетний старик Эрих Белов. Бывший журналист, бывший узник Дахау, бывший подданный русского царя, ну и так далее. Зашел он в один из книжных магазинов и увидел там на полке недавно изданный труд Шнайдера в шести томах. Может быть, какие-то смутные воспоминания заставили его купить эти книги, а может быть, просто захотелось прочесть о том, чему он сам во многом был свидетелем. Деньги у него водились — федеральное правительство наверняка назначило бывшему известному обозревателю социал-демократической прессы приличную пенсию, а возможно, еще и выплатило компенсацию за годы репрессий. Так вот, купил он эти книги и принес их к себе домой на Регерштрассе, 8… — Септимус сделал многозначительную паузу. — Да-да, именно на Регерштрассе, 8, где в квартире на втором этаже он проживал уже несколько лет. Стал их почитывать — английским он, судя по всему, владел, — а однажды взял в руки карандаш и начал подчеркивать какие-то строки, делая рядом свои пометки. Что он там написал, нам неизвестно, но могу предположить, что пометки эти все же попались кое-кому на глаза, В следующем году квартира Белова сгорела со всем содержимым, а сам он исчез.

Когда мы решили сделать благое дело и вытащить копии книг с пометками сюда, — Септимус нагнулся вперед и похлопал по крышке стола, — они выпали из наших неуклюжих рук, провалившись в прошлое на девятнадцать лет назад. Тем не менее копии остались в той же самой квартире и комнате на Регерштрассе, 8, в которой, понятно, Белов тогда еще не жил. Через несколько часов бомбы с английских ночных бомбардировщиков превращают этот дом, а с ним и значительную часть прилегающих построек в кучи кирпича и обгорелых досок. А еще через две недели шестидесятишестилетний Белов натыкается на развалины, на месте которых после войны выстроят новый дом, где он поселится. В этих развалинах он находит свои собственные, правда, еще не купленные на тот момент и, более того, еще не изданные и даже не написанные Шнайдером книги. Тем не менее в одной из них уже были его собственноручные пометки!

Септимус снова обвел всех взглядом, промочил из стакана горло и продолжил:

— Потом вся эта история с зондом. Вступив в информационный контакт с Беловым, он обрывается и уходит в тридцать седьмой год, в сентябрь. Однако при этом зонд не теряет связь с клиентом и оказывается рядом с ним в концентрационном лагере под Мюнхеном. Там он, выражаясь языком наших техников, сливает Белову часть имеющейся у него информации из истории Третьего рейха. Как мне объяснял один из наших умников-программистов, операционная система зонда, не имея внешнего управления, начала пороть отсебятину. Она, видите ли, могла, например, установить, что ее клиент попал в очень трудную ситуацию, угрожающую его жизни, и, желая ему помочь, возможно, с целью сохранения контакта любой ценой, стала пичкать его сведениями о будущем. Согласитесь, господа, большего идиотизма трудно себе вообразить. И это еще не все. Зонд не только вбивает ему в голову набор энциклопедических знаний — вы помните, как одно время таким способом решили обучать наших оболтусов, да вовремя спохватились, — но и спасает его от естественной смерти, если, конечно, смерть в концлагере можно назвать естественной.

В кабинете возникло оживление.

— Да-да. Мы нашли документальное подтверждение смерти Эриха Белова двадцать девятого января 1938 года в сорок втором отделении лагеря Дахау. Он умер, господа! Застудил легкие, простояв несколько часов на ледяном ветру вместе с остальными заключенными, поднятыми около месяца назад со своих нар и выгнанными на мороз. Этот эпизод впоследствии был зафиксирован в материалах Нюрнбергского трибунала. Вернее, Белов должен был умереть, но в тот злосчастный день он находился в лагерном лазарете, заболев после контакта с нашим зондом, когда сидел в карцере. Таким образом он избег уготованной ему участи, хотя наш зонд его тоже сначала едва не угробил, но потом провел с ним несколько сеансов психоэнергетической терапии, и организм русского, мобилизовав внутренние ресурсы, перестроился и победил смерть. Есть все основания подозревать, что с того самого времени бывший журналист Эрих Белов жил на этом свете незаконно. Его жизненный ресурс, почти выработанный к началу тридцать восьмого года, был значительно продлен. Более тяжкого хронокриминала просто не придумаешь.