После «Войны и мира» Толстой приходил в себя долго и плодотворно – с упоением читал. Размышления о судьбах человечества и роли личности в истории, о разуме и инстинктах неизбежно привели его к философии. Он «проглотил» Канта и еще мало известного в ту пору в России Шопенгауэра, который потряс его. Как Фет осмеливается говорить, что произведения немецкого философа «так себе»? Никогда и никто не писал ничего более глубокого и справедливого о страдании человека, который всей жизненной мощью сражается против разрушительных сил, о необходимости целомудрия, отрицающего телесную оболочку, для достижения абсолютного счастья. Ах, что за горькое вдохновение у этого немца, какой суровый пессимизм, какое стремление к чистоте!
«Знаете ли, что было для меня нынешнее лето? – пишет Лев Николаевич Фету 30 августа 1869 года. – Неперестающий восторг перед Шопенгауэром и ряд духовных наслаждений, которых я никогда не испытывал. Я выписал все его сочинения и читал и читаю (прочел и Канта), и, верно, ни один студент в свой курс не учился так много и столь многого не узнал, как я в нынешнее лето».
Действительно, он был как отставший от товарищей студент, пополняющий недостаток в знаниях рывками, безо всякой методики, но с большой жадностью. В какой-то момент даже решил перевести на русский всего Шопенгауэра, чтобы сделать его доступным соотечественникам, и попросил Фета помочь в этом нелегком деле; но в конце концов удовлетворился тем, что купил портрет философа и повесил в своем кабинете. Теперь, когда созданные им герои покинули Толстого, писатель все больше задумывался о том, что ждет человека после смерти. Он предается долгим и мучительным размышлениям, говоря, что мозг его – средоточие работы, причиняющей страдания, что для него все кончено и настала пора умереть, записывала в дневнике Софья Андреевна.
Смерть брата Николая девять лет назад, о которой он всегда вспоминал с грустью и ужасом, недавняя кончина жены его друга Дьякова и Елизаветы Толстой, сестры Александрин, смерть в 1868 году тестя, доктора Берса, и, наконец, (а как же иначе!) некоторых героев «Войны и мира», князя Андрея например, которого он наделил чертами собственного характера, все это приучило его ум к скорбным раздумьям. Если бы Толстой был болен и слаб, возможно, смирился бы с идеей разрушения. Но в этот период он находился в прекрасной физической и интеллектуальной форме, а потому все его существо восставало при мысли о том, что после смерти человека ожидает пустота. Мощное биение его сердца, железные мышцы, живой ум, успех «Войны и мира», земли, которые ему принадлежали и которые собирался приобрести, Соня, дети, дом, собаки, лошади, деревья – от этого невозможно было отказаться. Конечно, были и головные боли, и воспаление желудка, но все это так незначительно для его могучего организма. О чем же тогда беспокоиться? Но именно отсутствие повода к беспокойству и тревожило больше всего. Он опасался неожиданного удара в спину – страх животный, глубинный, леденящий охватывал его внезапно, Толстой начинал дрожать, на лбу выступали капли пота, казалось, кто-то стоит за спиной. Спустя некоторое время страх отступал, жизнь снова наполняла тело биением крови. Но он знал – все повторится.
Быть может, желая побороть этот ужас, Лев Николаевич решает заняться расширением своих владений – чем больше будет земель и доходов, тем глубже будут корни в мире живых, защита от смерти. Прочитав объявление, что в Пензенской губернии продается имение, немедленно решает отправится туда, чтобы увидеть все своими глазами. В его распоряжении были деньги, полученные от продажи романа. Тридцать первого августа 1869 года Толстой садится на московский поезд, в столице пересаживается на поезд до Нижнего Новгорода, куда и прибывает 2 сентября. Для продолжения путешествия, а требовалось преодолеть еще 331 версту, нанимает дорожную карету. Его сопровождает любимый слуга Сергей Арбузов, молодой, веселый человек, чья зачарованность окружавшей их природой передалась и хозяину. Болтая и смеясь, они целый день двигались к югу.
В сумерках Толстой задремал. Голова была тяжелой, но он не сожалел о предпринятом путешествии, размышляя о том, как выгоднее для себя заключить сделку о покупке имения. И вдруг его охватил ужас – ночь, тряска, призрачные деревья по сторонам дороги, Ясная Поляна где-то на краю света, за тысячу верст. Что он делает здесь? А если заболеет вдали от родных, Сони! Чтобы прийти в себя, перебросился несколькими словами с Сергеем, которого забавляло все вокруг, но его молодость и живость лишь усилили грусть – вдруг так захотелось оказаться дома, увидеть горящую лампу и самовар, лица жены и детей… Они приближались к Арзамасу, где решено было провести ночь.
Небольшой, молчаливый, негостеприимный город спал. Между прижавшимися друг к другу белыми домиками колокольчики их экипажа звучали громче. Вот и постоялый двор с погасшими огнями. Пока хозяин тяжело спускался на землю, Сергей постучал, разбудил слугу, у которого на щеке было пятно, показавшееся Толстому ужасающим. Он попросил комнату, его провели в единственную в доме. На пороге Лев Николаевич тревожно остановился. Это была большая квадратная комната с белыми стенами, ее квадратность показалась ему особенно тягостной. Двери и деревянная обшивка покрашены были в темно-красный цвет запекшейся крови. Стол из карельской березы, старый молескиновый диван, не слишком чистый, две зажженные свечи. Пока Сергей готовил самовар, Толстой лег, подложив под голову походную подушку и накрыв ноги пледом. Сквозь оцепенение слышал, как слуга позвал его пить чай, но не хотелось ни вставать, ни разговаривать, ни пить; закрыв глаза, погрузился в сон.
Немного погодя проснулся в пустой, черной, незнакомой комнате, где пахло погашенными свечами. «Зачем я сюда заехал? Куда везу себя? От чего, куда я убегаю?» – вопросы вились над ним, как стая ворон. Вышел в коридор. Сергей спал на лавке, свесив руку, рядом спал слуга с пятном на щеке. «Я вышел в коридор, думая уйти от того, что мучило меня. Но оно вышло за мной и омрачало все. Мне так же, еще больше страшно было». Усилием воли он попытался себя успокоить, но результат оказался обратным.
«Да что это за глупость, – сказал я себе. – Чего я тоскую, чего боюсь». – «Меня, – неслышно отвечал голос смерти. – Я тут. Мороз подрал меня по коже. Да, смерти. Она придет, она вот она, а ее не должно быть… Все существо мое чувствовало потребность, право на жизнь и вместе с тем совершавшуюся смерть. И это внутренне раздирание было ужасно. Я попытался стряхнуть этот ужас. Я нашел подсвечник медный с свечой обгоревшей и зажег ее. Красный огонь свечи и размер ее, немного меньше подсвечника, все говорило то же. Ничего нет в жизни, а есть смерть, а ее не должно быть».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
