Читаем без скачивания Соборная площадь - Юрий Иванов-Милюхин

Пришел врач с медсестрой, принесшей несколько старых простыней.

— Да-а, не кайф, — протянул он, не пытаясь зажать нос. — Чего стоите? Залезайте вовнутрь, ищите своих.

Молдаванин с церковником нерешительно переступили порог. Поначалу они старались не наступать на тела. Надев рукавицы, занялись переворачиванием их с места на место. На каждом на ляжке синими большими буквами были написаны имя, фамилия, номер отделения. Наконец, под низом, удалось обнаружить «своего» бомжа. Медсестра подала простыню. Ребята подсунули ее под останки. Взявшись с обеих сторон за углы, потащили наружу, ступая по рукам, другим частям тел. Это был мужчина.

Распластавшись на траве, он шумно вздохнул. Рот провалился, вместо него черная дыра, живот вздулся, яйца как два больших резиновых мяча, между которыми торчал опухший член. Голова тоже раздалась вширь. Раны кровоточат. Дав перевести дух, врач погнал снова:

— Давайте, давайте. Еще одного. Это не он? Нет, нет, подальше, придавленный остальными.

Молдаванин с церковником снова полезли вовнутрь.

— Я сейчас отрублюсь, — донесся голос одного из них. — Нечем дышать. Они шевелятся…

— Воздух выходит, — успокоил врач, внимательно наблюдая за работой. — Вон тот, кажется, наш. А ну прочитайте на ноге.

Ребята перебросили несколько трупов, те с лясканьем сползали обратно вниз. Наконец молдаванин сумел завести простыню. Подхватив ее за концы, попытались выволочь тело наружу. Церковник поскользнулся.

— Чего стоишь? — обернулся ко мне врач. — Лезь туда и помогай.

— Не могу, — задохнулся я.

— Давай, давай, писатель, — настаивал врач. — Будешь знать как пить, да сюда попадать. Запоминай хорошенько.

Набрав воздуха, я перекрестился и собрался было нырнуть в жуткое помещение. Ноги тряслись, голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Вспомнилось, как во время службы в армии мы, молодые солдаты, объезжавшие патрулем крохотный военный городок в бескрайней степи, были посланы в район ракетной площадки грузить останки бросившегося под поезд прапорщика. Его разрезало пополам. Голова с туловищем лежала по одну сторону рельс, ягодицы с ногами в сапогах — по другую. Ребята испуганно топтались на месте. Тогда майор, бывший фронтовик, вытащил из кобуры пистолет, зло ощерил рот:

— Вперед, сволочи. Пристрелю, как дезертиров…

Мы погрузили останки в санитарный «уазик». Майор загнал нас в крытый кузов тоже и запер снаружи дверь. Части тела подпрыгивали на ухабах, норовя соскользнуть с лавки на пол. Мы молча вжимали головы в плечи. Пока добрались до военного госпиталя, едва не накрыл псих. Но выдержали, правда, по возвращении в роту, «подвигом» никто не хвастался.

— Не надо, — отозвался из темной глубины морга молдаванин. — Сами управимся.

На пороге я подхватил один конец простыни. Труп оказался тяжелым. Средних лет мужчина был лицом и телом чище, аккуратнее. Но семенники, как и голова, увеличились в размерах тоже.

— Интересно, почему распухают именно эти части, — приговаривал, расхаживая вокруг трупов врач. — Наверное, сперматозоиды продолжают развиваться и после смерти. Также и клетки мозга. Вот Природа, не только сквозь камень, даже сквозь смерть стремиться пробиться. С животом понятно, остатки пищи разлагаются.

Покурив, мы потащили к машине сначала один, вздыхающий, вякающий труп, затем второй. С большим трудом задвинули в высокий кузов. Несколько раз останки едва не шлепались на землю. Отойдя в сторону, молча присели на траву. Двери морга все еще были открыты. Казалось, возле них толпятся души умерших, это наваждение ощущалось почти физически. Я старался успокоиться тем, что души оставили всего лишь бренные тела. Когда-нибудь они вновь вернуться на землю в человеческом образе, если на голубой планете не произойдет ничего страшного. Если не разрушим ее мы, люди, алчностью, нетерпением друг к другу. Человеконенавистничеством. А эти тела отработали свое, пусть таким страшным образом. Они тоже оставили на земле след, хотя бы чувством сожаления, сострадания со стороны окружающих. Жуткая смерть, неприемлемая для нормального разума. Наверное, и такая необходима, чтобы заставить нас опомниться. Задуматься. Опомнимся, задумаемся ли? Обязаны, иначе на небе и к нашим душам прилетит Красавица и станет кормить нас над обломками родного дома…

Машина все не отъезжала. Не закрывали и борт, ожидая людей из другого отделения, которые должны были загрузить «свои» трупы. Наконец, тоже во главе с заведующим, появилось трое стариков. Они долго копались в морге, перекидывая тела с места на место.

— Это, по моему, женщина… Ищите пожилого, — командовал старший. — Нашли? Вытаскивай наружу.

Скрюченный труп выволокли на залитую солнцем лужайку. Из трещин на лопнувшей коже текли тонкие рубиновые струйки крови, худые желтые руки и ноги подогнулись. Их не пытались распрямить, придать умершему хотя бы покойный вид. На призывы о помощи ребята отмалчивались. Лишь когда загружали, один запрыгнул в кузов. Снова, пока оформляли документы, потянулись долгие минуты. Машина стояла с открытым бортом. Сигаретный дым застревал в горле.

— Как же их будут хоронить, — с трудом вытолкнул я слова. — Ни одежды, ни гробов.

— В простынях, — с отрешенным видом сказал молдаванин. — Экскаватор траншею уже выкопал. Завернем в простыни, сбросим в яму. Бульдозер заровняет. Сверху написанная химическим карандашом фанерная табличка на деревянном колышке. С именем, фамилией, если таковые есть, годом смерти.

Подошедший санитар Леша усмехнулся:

— В прошлом году, осенью — грязь несусветная — закопали одного. А зимой, в самый мороз, объявились родственники. Ломами пришлось долбить, земля промерзла, сделалась как камень. Откопали вроде нужного. Да там уже не поймешь…

— Вот тебе и мирное время, и перестройка, и вся демократия, — вяло откликнулся молодой парень, с которым заведующий отделением обещал вместе выписать. — Хуже Чечни. Там хоть в цинковые гробы запаивают.

— Ты не видел, что творилось в Приднестровье с Нагорным Карабахом, — не согласился Леша. — Про Таджикистан с другими косоглазыми азиатами молчу. Русских с детишками прямо в машинах обливали бензином и поджигали. А здесь даже над безродными таблички ставят.

— Над сровненными со степью траншеями? — зло сверкнул глазами парень. — Над голыми? Без гробов, без отпевания, в конце концов, по христианскому обычаю? Не война — мир вокруг, демократия.

— Их заворачивают в простыни.

— В дырявые, по швам от старости расползаются. А новые по домам растаскивают.

— Не поеду, — глухо сказал я. — Не могу.

— Иди в отделение, — помолчав, кивнул головой молдаванин. — Я скажу, что сами управимся.

Леша ухмыльнулся, но промолчал. Поднявшись с бордюра, я перешел на другую сторону, к скрытой деревьями стене родного барака. Пока машина не уехала, вовнутрь лучше не заходить. Заведующий может погнать вновь. Вскоре появился и он, сунул шоферу бумажку. Наверное, путевой лист с отметкой о грузе. Грузовик фыркнул, выскочив на дорогу, поддал газу. Кладбище находилось километрах в десяти от Ковалевки, в обдутой всеми ветрами степи. Проводив ее отрешенным взглядом, я постоял еще немного. Представил, как перед сидящими на корточках возле бортов ребятами вздрагивают на ухабах голые трупы, едва прикрытые окровавленными простынями. Дорога длинная, места пустынные. Никто не остановит. А и поинтересуется какой автоинспектор — заглянув в кузов, даст отмашку. Это при царе каждого умершего отпевали попы, над могилами кресты устанавливали, за кладбищами ухаживали как за собственным домом. Вперед, Россия, за семьдесят лет Советской власти тебе не привыкать к подобным зрелищам. На погостах, на костях своих славных предков, ты давно возвела бесформенные дворцы съездов с театрами музкомедий. И сейчас не перестаешь перемалывать дуроломами — жерновами бессловесных рабов, до сих пор не желающих оглянуться назад, чтобы ужаснуться и — нет, не признать — хотя бы покаяться за допущенные ошибки. Так тебе и надо, Великая Овчарня.

Господи, прости мою душу грешную. Не прав я, не прав. Люблю свою землю, свой народ. И не-на-ви-жу…

Перекрестившись, я подался в барак. Заведующий отделением встретил холодным взглядом. Ничего не сказав, скрылся в кабинете. Степура с мрачным видом бродил по коридору. Видно было, что он еще не отошел от галоперидола. Движенья рук и ног плохо поддавались контролю, голова постоянно дергалась. В столовой видимый порядок. В мойке «чеченец» на электроплитке варил чифир. С вязок его сняли и он сразу бросился готовить доставляющее какой — никакой кайф зелье. Я долго тер ладони над рукомойником, не отвечая на вопросы рабочих. Кажется, они уважали меня, прислушивались, потому что ко всем стремился относиться одинаково. Даже к бомжам, к придуркам. Каждый их них играл определенную роль в обществе. Калека вызывал сочувствие, алкаш заставлял задуматься, бомж мозолил глаза беззащитностью, пробуждая сожаление. Но все они, по отдельности, приносили немало неприятностей. До Ковалевки я неожиданно едва не столкнулся лицом к лицу с ограбившим меня бывшим другом. Прошло почти два года. Все это время я не переставал мучиться вопросом, почему он, с которым дружили в течении двадцати пяти лет, вместе с приемным сыном решился на подлый поступок. Делили все, не скрывая друг от друга даже семейных тайн. Был уверен, что он казнит себя тоже. И вдруг увидел самодовольную морду со снисходительной улыбкой на губах. И я, на стороне которого была правда, отвернул в сторону, постарался затеряться в толпе. Стало стыдно посмотреть ему в глаза. Дурак. Хам ободрал как липку, пожировал на доставшихся великим трудом моих денежках и бровью не повел. Вологодский кривоногий мужичок из серии: «Куды п-р-р-р-я-а». Я же, высокий, представительный, во много раз способнее, не нашел сил даже для того, чтобы смерить его презрительным взглядом. В милиции он, ограбивший меня бандит с большой дороги, упорно доказывал, что я вор, спекулирую на базаре ценностями. Я же, скупавший ваучеры, доллары, золото дороже, чем давали за них в государственных сберкассах, скупках, обменных пунктах с открытым всем клиентам лицом, ни на копейку не обманувший их, не то, что ограбивший — хочешь продавай, хочешь нет, — твое дело, по честному — под несправедливыми обвинениями прятал голову в плечи. До какого маразма дошли! Древнейшую профессию продать повыгоднее купленный товар, из-за чего караваны верблюдов гнали по бескрайним, безводным пустыням, тонули в морях на допотопных суденышках, обозвать революционным хамским словом «спекуляция». И все же и такие люди необходимы человеческому обществу, потому что мир состоит из противоречий. Не будет их, не будет жизни. Думай, для этого Бог одарил тебя, человек, Разумом.