— Гораздо больше, чем вы предполагаете, сеньора, и вы сами согласитесь с этим, узнав имя его преемника.
— Я искренне этого желаю, друг мой, — ответила она, улыбаясь, — позвольте же узнать, как зовут этого нового губернатора?
— Вы прежде близко его знали.
— Хорошо, но как его зовут?
— Вы даже питали к нему дружеские чувства.
— Почему же вы не хотите мне сказать, кто это? — спросила она с нетерпением.
— Я боюсь…
— Чего?
— Впрочем, я, кажется, помешался; одним словом, это Санчо Пеньяфлор.
— Ах, Боже мой! — вскричала она, сложив руки и откинувшись на спинку стула, как будто лишилась чувств.
Бирбомоно бросился ей на помощь, но она поспешно приподнялась и, силясь улыбнуться, сказала кротко:
— Вы были правы, друг мой; известие, привезенное вами, интересует меня очень сильно. Теперь расскажите мне все подробности, пожалуйста.
— Я сделаю это немедленно, сеньора.
XVI
Два старых знакомых читателя
Как бы по взаимному согласию оба собеседника вдруг замолчали. Бирбомоно, уткнувшись носом в тарелку, машинально вертел в руках сигару, бросая украдкой проницательные взгляды на женщину, сидевшую напротив него; та, еще бледнее обыкновенного, нахмурив брови и с неподвижным взором, постукивала вилкой по столу. Очевидно, оба были серьезно озабочены; ни тот, ни другая не сознавали, что делали в эту минуту. Женщина заговорила первой.
— Бирбомоно, — сказала она с некоторой нерешительностью в голосе, — вот уже три недели, как вы меня оставили; верно, не все это время вы провели в Санто-Доминго?
— Конечно, нет, сеньора, — ответил он, поклонившись, — кроме того, я был вынужден сделать большой крюк, потому что вы мне приказали проехать через Сан-Хуан.
— И вы, без сомнения, долго оставались в этом городе? — спросила она с живостью.
— Нет, сеньора, — ответил он с притворным равнодушием, — только два часа, ровно столько, сколько было нужно, чтобы собрать сведения; потом я уехал.
— И эти сведения?…
— Вот они: вы, сеньора, дали мне письмо к донье Хуане д'Авила; это письмо я привез вам назад.
— Вы привезли его назад! — вскричала она с дрожью в голосе. — Не может быть, чтобы она отказалась принять его.
— Доньи Хуаны д'Авила уже нет в Сан-Хуане, сеньора, она уехала к своему опекуну на Тортугу, где он является губернатором.
— О! — сказала она, с унынием опуская голову на грудь. — Мой бедный Бирбомоно, вы действительно привезли мне плохие известия.
— Я в отчаянии, сеньора, но не лучше ли сказать вам правду, чем скрывать то, о чем вы можете случайно узнать не сегодня-завтра, после чего сделаетесь еще несчастнее.
— Да, вы правы, резкая откровенность, как она ни тягостна, все-таки предпочтительнее.
— Притом, сеньора, Тортуга не так далеко, чтобы туда нельзя было добраться.
— Продолжайте, продолжайте!
— Из Сан-Хуана, где ничто больше не удерживало меня, так как я ездил туда только к донье Хуане, а донья Хуана уехала оттуда, я отправился в Санто-Доминго. Я удивился при въезде в город, что там царит праздник. Дома были украшены коврами, улицы усыпаны цветами и заполнены жителями в нарядной одежде; суда, стоявшие на якоре, были убраны флагами и беспрестанно стреляли из пушек. Чрезвычайно удивленный этими знаками всеобщего ликования, я напрасно ломал себе голову, чтобы угадать, какой важный праздник мог возбудить такие демонстрации, — честное слово, я не мог ничего понять. Был вторник, день вполне обыкновенный, посвященный святому Поликарпу, праздновать этого скромного святого не стали бы с таким блеском. Размышляя таким образом, я подъехал к Большой площади. Там стояли гарнизонные войска, и военный оркестр играл бравурные марши. Не будучи больше в состоянии сопротивляться любопытству, я принялся расспрашивать одного гражданина с бесстрастной физиономией, который случайно находился возле меня.
«Вы, должно быть, приезжий, сеньор, — заметил он мне, — если задаете такой вопрос».
«Положим, что так, — ответил я, — сделайте же одолжение, объясните мне».
«С большим удовольствием, сеньор; мы празднуем приезд нового губернатора».
Так же как и вас, сеньора, в первую минуту это известие очень мало заинтересовало меня; однако я притворился обрадованным, и так как мне все равно пока нечего было делать, я продолжил разговор, спросив достойного горожанина, знает ли он имя нового губернатора. Он мне ответил, что это маркиз дон Санчо Пеньяфлор. Мое удивление было так велико, что, услышав это имя, я заставил своего собеседника повторить его несколько раз, чтобы убедиться, нет ли здесь какой ошибки. Я спросил его, приехал ли губернатор, и не для того ли собралась тут толпа, чтобы приветствовать его. Гражданин ответил с неисчерпаемой любезностью, что губернатор уже целый час как приехал и что в эту минуту он принимает во дворце поздравления городских властей. Я узнал все, что хотел узнать, вежливо поклонился любезному гражданину и ушел, обдумывая разные планы.
Рассказывая так подробно о происшествиях, по-видимому маловажных, Бирбомоно очевидно имел цель, без сомнения состоявшую в том, чтобы, возбудив нетерпение сеньоры, отвлечь ее внимание, переменить течение ее мыслей и таким образом подготовить ее выслушать без волнения важные известия.
Он вполне достиг этой цели: сеньора слушала его с лихорадочным волнением, даже с раздражением, хотя и силилась казаться спокойной, чтобы не рассердить человека, неограниченную преданность которого она знала и прекрасный характер которого ценила. Мы забыли сказать, что, говоря таким образом, вероятно тревожимый солнечными лучами, врывавшимися в открытое окно, Бирбомоно опустил штору, так что собеседники находились в относительной темноте и вид на окрестности был совершенно скрыт от их глаз.
— Какие же планы обдумывали вы? — спросила сеньора.
— Разве я сказал «планы»? — возразил он. — Стало быть, я ошибся, у меня был только один план: пробраться во дворец и представиться губернатору.
— Да, да, — сказала она с живостью, — и вы его исполнили, не правда ли, друг мой?
— По крайней мере постарался, сеньора. Но это было нелегко; не то чтобы солдаты мешали мне войти, напротив, двери были открыты и все могли входить и выходить, но толпа была так тесна, число любопытных так велико, что буквально невозможно было продвигаться вперед.
Читатели видят, что дело происходило не совсем так, но, без сомнения, Бирбомоно имел причину слегка изменить истину.
Говоря, Бирбомоно прислушивался к шуму, сначала почти неприметному, но который увеличивался с минуты на минуту. Сеньора не слушала и не слышала ничего, кроме того, что ей рассказывал Бирбомоно. Все ее внимание было сосредоточено на этом рассказе.
