— Остановите его! — резко крикнул Марк, и несколько легионеров бросились за халогаем.
Один, пеший, Зеприн недолго продержался бы против конника. У него не было шансов одолеть Авшара даже в честном бою, а трибун знал, что честного поединка с колдуном никогда не будет.
Однако Авшар даже не обратил внимания на Зеприна. Еще один видессианский всадник пришпорил свою лошадь и помчался навстречу князю-колдуну, громко крича:
— Да оградит меня Фос от зла!
Он натянул тетиву до уха и пустил стрелу. Засмеявшись своим страшным, ледяным смехом, Авшар сделал быстрое, неуловимое движение рукой. Стрела вспыхнула, как молния, и исчезла в воздухе.
— Можешь призывать на помощь своего жалкого божка, — сказал князь-колдун. — Увидишь, как он поможет тебе!
Авшар еще раз быстро проделал несколько замысловатых движений. Сноп оранжево-красного пламени вырвался из его тонких, костлявых, как у скелета, пальцев, и метнулся к видессианину. Всадник и его конь отчаянно закричали, охваченные ослепительным пламенем. Их обугленные тела рухнули на землю у копыт Авшарова жеребца, который осторожно отступил на шаг. В воздух поднялся запах паленого мяса.
Наступила гробовая тишина.
— Есть ли еще желающие? — спросил Авшар.
К этому времени римляне сумели обуздать Зеприна и затащить его в свой строй.
Повелитель Йезда снова засмеялся, и в голосе прозвучала жуткая уверенность в скорой гибели его врагов.
Виридовикс поймал взгляд Скавра. Трибун кивнул в ответ. Лучшего случая не представится. Вдвоем они, возможно, окажутся более удачливы, чем безвестный отважный видессианин.
— Есть ли еще кто-нибудь? — снова сказал Авшар. Он явно ожидал молчания. Скавр уже набрал в легкие воздуха, чтобы крикнуть в ответ, но прежде, чем он успел это сделать, в центре видессианской армии началось какое-то движение. Ряды халогаев расступились и пропустили вперед одинокого всадника.
В горле трибуна встал комок от недоброго предчувствия. Не думал он, что Туризин окажется настолько безумным, чтобы выйти на бой по вызову Авшара. Император был хорошим воином, но князь-колдун превосходил силой любого смертного человека.
Однако тот, кто вышел на бой, не был Автократором. Это был старик в поношенном голубом плаще. Он сидел верхом на скромном ослике. Увидев его, Авшар отшатнулся.
— Уходи, — проговорил Бальзамон. Та же магия, которой воспользовался Авшар, заставила голос Патриарха зазвенеть сотнями колоколов. — Много лет назад Святейший Синод предал тебя анафеме. Уходи же отсюда навек! В Видессе нет больше места для тебя и твоих деяний.
Потрясенный, Марк уставился в спину Бальзамона. Ему и раньше доводилось видеть, как Бальзамон, обычно такой смешливый, жизнерадостный и простой в общении с близкими людьми, в одно мгновение обретал суровость и достоинство, подобающие его сану. Однако в этот миг Патриарх превзошел самого себя. Бальзамон, повторяющий анафему, прозвучавшую много веков назад, казался карающим владыкой, подобно мозаичному изображению Фоса под куполом Собора в Видессе.
Однако Авшар быстро оправился от первого потрясения и взял себя в руки.
— Глупец! Ты выставил себя на посмешище, решившись осыпать меня своими жалкими анафемами! Впрочем, это не имеет значения. Дни твои сочтены. Тебе осталось не более года! Да, скоро ты будешь мертв! Мертв, как те слепцы и безумцы, которые не захотели увидеть света истины! После гибели Скопензаны я пришел к ним, желая открыть их пустые глаза. Я стоял перед ними и слушал, как они проклинают меня. Минули века — и вот я стою перед тобой. Скажи -кто же из нас двоих поклоняется более могущественному богу?
— Когда-нибудь и ты, порождение зла, окончишь дни свои. Раньше или позже — какое это имеет значение пред лицом Вечности? Твои жестокие дела вопиют к небесам и свету солнца! Ты будешь призван к ответу, Авшар! Остаток Вечности ты проведешь во льду Скотоса, обреченный страдать среди прочих его темных созданий.
Мрачные глаза князя-колдуна горели презрением.
— Ты так же глуп и наивен, как твои пращуры! Все мы — творения Скотоса, и ты, и я, и все прочие! И тот вспыльчивый болван, что сидит на троне, по праву принадлежащем мне, — он тоже! Воистину, человек — самое замечательное из творений Скотоса. Из всех живых существ лишь он один в полной мере познал, что такое зло, и пользуется им по доброй воле.
Авшар говорил так, словно они с Бальзамоном беседовали наедине. Да так оно, в своем роде, и было. Оба они — невзирая на разделявшую их пропасть -были созданиями теологической иерархии Видесса.
Бальзамон ответил таким тоном, словно пытался вернуть заблуждающегося коллегу к общепринятой доктрине, а не вступил в смертельный поединок с опаснейшим врагом своего народа и своей веры:
— Следуя твоей логике, с тем же успехом можно утверждать, что вся пища — отрава, если в ней попадется одна тухлая рыба. Неужто ты в слепоте своей позабыл о том, что в душе каждого человека кроется не только зло, но и самое удивительное, бескорыстное добро?
Вероятно, Патриарх хотел задать чисто риторический вопрос, но Марк подумал, что Бальзамон затронул самую глубинную суть дела. Чем дольше живет человек, тем больше он становится самим собой. Когда-то в душе Авшара крылось не больше зла, чем в душе любого другого человека. Так продолжалось до тех роковых дней, когда прелату Скопензаны выпало тяжкое испытание -пережить вторжение хаморов и падение Видесса. И тогда он увидел в этой катастрофе знамение торжества Скотоса на земле и обратился к темному богу. Применяя дьявольскую магию, Авшар сумел прожить множество веков. Он сделал выбор и закостенел в нем, и теперь…
…И теперь он проклял Бальзамона с беспредельной жестокостью, которую веками лелеял в своей груди, — ибо ненависть изгнанника и предателя в сотни раз ужаснее ненависти честного врага:
— Так умри! Увидишь, как поможет тебе твое Добро!
Его руки взметнулись вверх в том же движении, которое убило видессианского всадника. Когда яркое пламя коснулось Бальзамона, Марк невольно закричал от боли. Патриарх заслужил лучшего, чем неотомщенным погибнуть от руки Авшара. Но Бальзамон не упал, хотя осел в седле, точно придавленный тяжким грузом.
— Я отрицаю тебя и твою силу, — сказал он. Его голос дрожал, но в нем по-прежнему звучала уверенность в своей правоте. — Пока я жив, твои дьявольские чары не будут вмешиваться в ход битвы.
— Пока ты жив? — Авшар бросил против Патриарха новое заклинание.
Скавр услышал, как Бальзамон застонал. Затем голос Патриарха стал тихим; он перестал пользоваться заклинанием, позволявшим ему говорить на все поле. Теперь он старался только защитить себя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
