Читаем без скачивания Александра Федоровна. Последняя русская императрица - Павел Мурузи

Озеров говорил князю Гавриилу:

— Единственный способ спасти монархию, Ваше высо­чество, — это незамедлительно созвать всех членов вашей семьи, представителей знати и армии, чтобы все они едино­душно заявили, что император со своими обязанностями не справляется, что он не способен царствовать, что нужно провозгласить царем его сына, цесаревича, и сделать при нем регентом великого князя.

— Не находите?

Князь Гавриил против этого не возражал. Он даже пообе­щал поговорить об этом со своими дядьями и кузенами, что­бы те тоже подключились к таким действиям.

Кто-то предложил тост за «интеллигентного царя, осоз­нающего свои обязанности и достойного своего народа».

Так вырисовывались очертания еще одного заговора. Четыре гвардейских полка должны были осуществить ноч­ной марш-бросок в Царское Село и арестовать царскую се­мью. Императрицу сразу же отправляли в монастырь, при­бегая к этому традиционному для России способу избавле­ния от всех нежелательных цариц. Царь отрекался от престола в пользу сына, регентом которого будет назначен великий князь Николай Николаевич.

Предполагалось, что великий князь Дмитрий, замешан­ный в убийстве Распутина, будет руководителем заговора и будет командовать войсками мятежников.

Великий князь Кирилл Владимирович и великий князь Андрей Владимирович с кузенами отправятся в свой дворец на Невском и оттуда будут добиваться принятия такого его назначения, во имя «блага всего народа».

Все шло хорошо. Но среди членов царской семьи остава­лись еще люди с верным сердцем и честной душой, которые взбрыкнули перед этой пучиной измены и трусости. Вели­кий князь Дмитрий Павлович, пылкий, горячий молодой человек, далеко не рядовой лояльности, отказался прини­мать участие в таком позорном сговоре, и его последними словами, которые могли бы повторить некоторые Романо­вы, приложившие руку к одиозной революции, были такие: «Я не намерен нарушать данную присягу».

Несмотря на такую тревожную обстановку, мужествен­ный император совершал еще одну поездку в Ставку в Мо­гилев. Она станет последней. Он отказывался верить, что сложилась чрезвычайно серьезная ситуация. Он все еще на­ходился под впечатлением нежного расставания с женой, когда уезжал из Александровского дворца.

Царское Село заледенело в своей неподвижности, — столбик термометра опустился до 38 градусов, Александра под воздействием своего нервного состояния, не подчиняв­шегося ее собственной воле, предавалась глубокой печали в связи с уходом Распутина. Но она старалась, старалась изо всех сил, не быть столь уязвимой для горя, несчастий, что­бы подавать своему горячо любимому мужу пример высокой любви и полной уверенности в себе.

Николай мысленно слышал, как она повторяла:

— Я так ошиблась, полагая, что Россия меня ненавидит. Соберем же все наши силы, чтобы еще больше теснее сбли­зиться с народом. Я знаю, кто меня ненавидит, и всегда зна­ла, — вот это развращенное, продажное высшее общество, которое только и думает о том, как бы посытнее поесть, в волю потанцевать, которому важнее всего личные удоволь­ствия, адюльтер, макиавелльские замыслы, в то время как вокруг течет кровь... кровь... много крови...

Этой ледяной ночью, Николай, взволнованный этой пос­ледней беседой с женой, сам страдал, ему казалось, что и он сам истекает кровью вместе со своими несчастными солда­тами, которые по его приказу убивают таких же солдат на ты­сячекилометровом протяжении фронта.

Может, ему внезапно стало страшно?1-1ет, конечно, хотя в этом его часто упрекали, — просто он привык жить возле самой опасной стороны реального. Но в нем всегда присут­ствовала святая любовь к Богу. Ему приходилось бороться со своей совестью. Разве его долг императора, его честь со­юзника Франции и Англии, не заставляла его продолжать войну, чего она ему не стоила бы, и слепо при этом верить в свою победу?

Иногда он вспоминал слова Распутина, которые его очень тревожили.

«Старец» как-то сказал: «Останови кроворазлитие, пока не поздно. Пролитая кровь превратится в океан, кото­рый поглотит всю страну, твой трон, и в нем ты захлебне­шься...»— Кого же мне упрекать в этом нынешнем развале, кро­ме самого себя, — мучительно размышлял Николай в своем изматывающем одиночестве...

В четверг, 23 февраля, он проснулся в своем вагоне, ког­да его императорский поезд остановился в Смоленске.

После полудня он уже приступал к исполнению своих обязанностей верховного главнокомандующего. Его там давно ждали генерал Алексеев и все члены его штаба. Он, конечно, никому из них не мог рассказать о том, что у него творилось на сердце. Ему сейчас было грустно вдвойне. Во- первых, он вспоминал нежные объятия жены, горячо лю­бимой Атександры, и во-вторых, скучал о дорогом малень­ком Алеше, который на этот раз с ним не поехал, так как он сам и две его сестры Ольга и Татьяна заболели красну­хой.

Какая-то безделица привлекла его внимание. На своем рабочем столе, среди вороха бумаг, депеш, военных карт стола маленькая коробочка. Оказывается король Бельгии награждал русского императора Боевым крестом...

В садике, окружавшем его резиденцию, шел снег. К мо­нарху относились с подчеркнутым, особым уважением все, — от генерала Алексеева до последнего часового.

Но все вокруг, — и деревья, и дорога, и подходы к мона­стырю, куда он ходил по вечерам предаваться духовным раз­мышлениям, были покрыты льдом. Твердое прозрачное ве­щество, в котором нет жизни, холодное, как сама смерть.

Он с нетерпением ждал новостей, и уже знал о начавших­ся в столице беспорядках. А накануне все казалось куда зло­веще, — он получил донесение о том, что некоторые его вой­ска встали на сторону бунтовщиков. Знал ли он, что его ок­ружение давно уже готовило эту чудовищную комедию, переходя от одной лжи к другой, в зависимости от интере­сов денежного мешка и политики: да народ вас с Александ­рой просто обожает, что вы, народ вас с Александрой про­сто ненавидит. Где же, скажите, истина?

В своем личном дневнике, который самым чудесным об­разом был обнаружен, правда только во фрагментарном виде, в некоторых опубликованных книжках ясно просле­живается его самоотречение во имя народа, который и тог­да не знал, да и сейчас, по-видимому, не знает, как он его любил и как старался быть достойным его, несмотря на все усилия врагов его унизить. Он писал: «Повсюду вокруг меня — измена, трусость, обман».

Для чего после этого заставлять нас поверить в его безза­ботность, равнодушие, в его помутившийся от напряжения и усталости ум, в то, что он был не в силах постичь всю глу­бину переживаемой империей драмы. Ах, бросьте, господа!