вы очень поможете господину Керенскому. До скорой встречи после суда дома. Не вешайте головы! Все будет хорошо! Ваши друзья рабочие Пророко-Ильинского прииска».
Несколько минут все молчали. Трошка изорвал письмо на мелкие кусочки и выбросил в иллюминатор.
Первым нарушил молчание Быков.
— Похоже, что мы скоро будем дома, — сказал он, потирая руки.
Федор с надеждой посмотрел на Трошку, ожидая, что тот подтвердит ожидание Быкова.
Но Трошка загадочно продолжал молчать, ни на кого не глядя.
— Надул наших Керенский, — наконец сказал он. — Ох, надул!
Быков и Зеленов заговорили вместе:
— Как надул?.. Почему надул?..
— Да потому, что Керенский не будет обвинять на суде ни Теппана, ни Трещенкова! — повысил годов Алмазов.
На него зашикали.
— А денежки взял, не бесплатно же принял доверенности! Кому поверили, дурни!
— Человек без веры, что птица без крыльев, — попытался перейти на философский лад Зеленов.
— Мало вас учили. Коршунову тоже верили: как же, свой в доску, за рабочий народ печется, добра желает! А он взял и выдал нас. Такой же и Керенский! А может, похлеще.
— Да откуда ты знаешь, какой Керенский? — начал горячиться Быков, — Ты его в глаза не видел!
— Из той же шайки ваше благородие. Им бы только поживиться. Живодер, одним словом! Ну как ему верить?!
Федор молчал, хотя в душе был согласен с Трошкой. У него самого не было никакой веры богачам. От них он, кроме зла и надругательств, ничего не видел.
Быков и Зеленов замолчали: трудно спорить, когда вот-вот начнет убеждать кулаками. Все знали какой он горячий.
Вдруг за иллюминатором промелькнула тень. Федор пригляделся и увидел какие-то бумажки — целые вороха бумажек. Их несло вниз по течению…
X
Толпа на пристани долго не расходилась. Пароход уже миновал устье речки Бисяха, а Керенский все еще стоял на палубе с непокрытой головой и махал рукой. У него онемела рука, но он махал и махал.
…У Корейского еще никогда не случалось такой прибыльной поездки. Согласившись стать адвокатом рабочих, он получил баснословный гонорар — тридцать тысяч рублей чистоганом. Главари корпорации тоже оплошали и выдали по одному пуду золота на каждого члена сенатской комиссии, приехавшей расследовать обстоятельства расстрела рабочих. Получил свою долю и Александр Федорович. A сегодня вдруг приплыл к нему еще этот брелок, которому нет цены.
«Почаще бы им устраивали здесь кровопускание, — промелькнула у Керенского мысль, — можно было бы разбогатеть».
Кто-то мягко коснулся его плеч. Керенский обернулся. Рядом стоял иркутский генерал-губернатор Николай Николаевич Князев.
— Неужели виды Невы прекраснее этих видов, Александр Федорович? Думаю, нет.
— Не знаю, право, — с холодной учтивостью ответил Керенский.
— Мы ждем вас к обеду, Александр Федорович.
— Да, да… Благодарю, ваше превосходительство Николай Николаевич.
Генерал-губернатор предупредительно поднял палец со сверкающим кольцом:
— Чтобы не портить настроение за обедом, позвольте сказать вам сейчас, Александр Федорович, без свидетелей.
— О чем, ваше превосходительство? — В голосе Керенского зазвучали нотки настороженности.
— Нынче, когда вы произносили свою речь, я, грешным делом, подумал: а не революционер ли наш покорный слуга Александр Федорович? Уж очень опасные слова вы произносили, очень!..
— Ах, вот вы о чем?.. — Корейский засунул пальцы правой руки за борт мундира. Оставшийся снаружи большой палец зашевелился. — Ваше превосходительство Николай Николаевич, — глядя на генерал-губернатора в упор, сказал Керенский. — Если мои слова даже на вас произвели впечатление, стало быть, я хорошо сказал…
— О да, — перебил его генерал-губернатор, — вы превосходный оратор. Но я думал о том, что бы произошло, если бы эти слова услышали люди из четвертого отдаления государственного департамента…
— Уж не подумали ли вы, ваше превосходительство, что моя речь была искренней? — сказал Керенский. — Ведь мы, адвокаты, все равно что артисты… К тому же игра стоила свеч. Вы же проницательный человек!
После обеда Керенский пригласил генерал-губернатора в свою каюту и, как бы продолжая начатый на палубе разговор, показал ему доверенности, полученные от рабочих.
— Вот, Николай Николаевич, полюбопытствуйте. Здесь их десять тысяч штук.
— Ого! — воскликнул генерал-губернатор.
— Надо быть круглыми дураками, чтобы думать, что я в действительности выступлю на суде с требованием привлечь администрацию корпорации к уголовной ответственности за расстрел рабочих. Да что я, с ума сошел, господа? — Он захохотал. — Впрочем, это хорошо, что они такие олухи. Был бы у них ум да образование, нам бы пришлось туго. Не желаете ли полюбопытствовать? — Керенский из кучи бумаг вытащил одну и стал читать.
«Я, рабочий Пророко-Ильинского прииска Иван Усов, даю эту доверенность его высокородию присяжному поверенному Судебной Палаты господину Александру Федоровичу Керенскому в том, что доверяю выступить от моего имени с ходатайством о привлечении к уголовной ответственности главного инженера Ленского золотопромышленного товарищества Александра Гавриловича Теппана, с доведением моей просьбы до высоких царских учреждений».
— Стало быть, вам верят, Александр Федорович.
— Не все. В забастовке участвовало восемнадцать тысяч человек. Доверенности подписали только десять тысяч. О чем это говорит?
Генерал-губернатор пожал плечами.
— Остальные сомневаются в нашем правосудии или вовсе в него не верят. Можем ли мы равнодушно взирать на это? — Керенский возвысил голос.
— Какое отношение к этому имеет ваша речь, Александр Федорович? — в упор спросил генерал-губернатор.
— Самое непосредственное, Николай Николаевич. Моя речь, произнесенная сегодня с палубы, помешает революционерам и бунтовщикам сеять в народе смуту и недоверие к высшим властям. Сегодня все, кто были на берегу, поверили, что суды и судьи наши справедливы!.. Надо быть политиком.
— Как, то есть, политиком? — удивленно спросил генерал-губернатор и пристально посмотрел на Керенского.
— Сейчас объясню, если изволите. Девятнадцатый век миновал, Николай Николаевич. Наступил век двадцатый.
— Разумеется.
— Век политики и дипломатии. И революции. Да, да, революции. И если мы держать себя будем по старинке, нас сметут!..
— Не согласен! — почти выкрикнул генерал-губернатор. — Всех, кто занимается политикой, следует карать по всей строгости закона! Стоял на этом и стою! Этому надо подчинить все — полицейский корпус, жандармское управление, солдат, пулеметы, пушки! Ну, что они сделают голыми руками? Да любая революция будет потоплена в крови! А вам, дорогой Александр Федорович, — его превосходительство перешел на интимный тон, — позвольте подать хороший совет: прекратите игру в политику. Не достойно это в вашем положении и рискованно.
Керенский забегал по каюте. Генерал-губернатор, развалившись в кресле, наблюдал за ним.
— Ваше превосходительство, — заговорил после паузы Керенский, — полиция, жандармерия, вооруженные силы — все это хорошо, но есть нечто более могущественное!
— Что?
— Слово. Под солнцем нет ничего сильнее слова!
— Не понимаю, — опешил генерал-губернатор.
Керенский подошел к столу, стал и, глядя в глаза генерал-губернатору, заговорил:
— Предположим на минуточку, ваше превосходительство, следующее: по высочайшему повелению мы прибываем
