Впервые — «Осколки», 1887, № 27, 4 июля (ценз. разр. 3 июля), стр. 4–5. Подпись: А. Чехонте.
Включено в сборник «Невинные речи», М., 1887, а также во второе (СПб., 1891) и последующие издания «Пестрых рассказов».
Вошло в издание А. Ф. Маркса.
Печатается по тексту: Чехов, т. III, стр. 159–164.
Включая рассказ в сборник «Невинные речи», Чехов снял несколько фраз. Небольшие изменения были сделаны в 1891 г. для второго издания «Пестрых рассказов». При подготовке собрания сочинений в рассказ было внесено лишь несколько стилистических поправок.
Л. Н. Толстой относил «Беззаконие» к числу лучших рассказов Чехова (см. т. III Сочинений, стр. 537).
При жизни Чехова рассказ был переведен на венгерский, немецкий, румынский и сербскохорватский языки.
ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ
Впервые — «Новое время», 1887, № 4084, 14 июля, стр. 2–3.
Подпись: Ан. Чехов.
Включено в сборник «Рассказы», СПб., 1888; перепечатывалось в последующих изданиях сборника.
Вошло в издание А. Ф. Маркса.
Печатается по тексту: Чехов, т. IV, стр. 40–58, с исправлением по «Новому времени» и сб. «Рассказы» (изд. 1-13):
Стр. 256, строки 11–12: не мог ни понять, ни вспомнить — вместо: не мог понять, ни вспомнить
Стр. 267, строка 8: взглянув на меня в последний раз — вместо: взглянул на меня в последний раз
Включая рассказ в сборник, Чехов несколько сократил его: снял разъяснение о выселенцах из Таврической губернии, данное в сноске, и некоторые фразы, содержащие прямую авторскую оценку личности и поведения Александра Ивановича, а также отдельные бытовые детали. При подготовке собрания сочинений в рассказ было внесено лишь несколько стилистических поправок.
Рассказ отразил впечатления Чехова от поездки на юг и в Святые горы на реке Северный Донец. 6 мая 1887 г. он выехал из Славянска на извозчике в Святогорский монастырь, а 11 мая послал родным его описание, которое почти буквально передано в рассказе. В том же письме Чехов сообщал, что он «участвовал в крестном ходе на лодках».
Возвратившись в Таганрог, Чехов писал Н. А. Лейкину 14 мая 1887 г.: «Недавно я вернулся из Святых гор, где при мне было около 15 000 богомольцев. Вообще впечатлений и материала масса…»
17 октября 1887 г. Чехов писал Г. М. Чехову: «В „Новом времени“ я описал Святые горы. Один молодой человек, архиерейский племянник, рассказывал мне, что он видел, как три архиерея читали это описание: один читал, а двое слушали. Понравилось. Значит, и в Св‹ятых› горах понравилось».
Описанный в рассказе Александр Иванович — реальное лицо. В Чеховской комнате Таганрогского музея до Великой Отечественной войны хранились воспоминания А. Сурата (в комментариях к Собранию сочинений А. П. Чехова под ред. А. В. Луначарского и С. Д. Балухатого, 1930–1933, т. 6, стр. 436, есть ссылка на эти воспоминания. В настоящее время подлинник утерян, однако сохранилась копия воспоминаний, сделанная в 1929 г. учителем г. Таганрога В. А. Образцовым и хранящаяся ныне у его дочери, Н. В. Образцовой). А. Сурат рассказывает о знакомстве с Чеховым в монастырской гостинице: «Очутившись наедине с незнакомым человеком, я страшно смутился и стал неуверенно около дверей, не зная, что делать дальше и куда положить мой малюсенький узелок. Незнакомец, видя мое смущение и нерешительность, заговорил со мной очень приветливым тоном и посоветовал, как устроиться. Он сказал мне, что он доктор и приехал посмотреть Святые горы и окружной сосновый лес как место для дачной жизни.
Не знаю хорошо, благодаря ли моей потребности отвести с кем-нибудь душу, благодаря ли необыкновенно теплому тону его разговора и терпимости, с которой он выслушивал меня, ласковости его обращения, но в тот же вечер я рассказал ему о себе всё пережитое, поделился, как с родным, всеми своими горестями, сомнениями и надеждами.
Я как-то сразу почувствовал к Антону Павловичу (в дальнейшем буду его называть его именем) доверие, как к близкому родному. Что он писатель, об этом я не имел ни малейшего понятия, и он ничего не сказал об этом». Сурат подтверждает подлинность описанного в рассказе эпизода со штиблетами, подаренными ему Чеховым, отмечает точность в передаче Чеховым его душевного состояния, но также и некоторые расхождения между текстом рассказа и своей биографией (в частности, он пишет о том, что падал не в шахту, а в глубокий колодец). Чеховский рассказ в какой-то мере в дальнейшем определил судьбу Сурата: инспектор народных училищ в Новочеркасске, читавший «Перекати-поле», принял в нем участие и дал ему место учителя в приходском училище.
В книге Т. Ардова (В. Тардова) «Отражения личности» (М., «Сфинкс», 1909) есть очерк «Живой оригинал „Перекати-поле“», в котором автор рассказывает о своей встрече с Суратом, называя его Александром Ивановичем.
В газете «Утро юга», 1914, 2 июля, № 151, помещена статья Г. Зарницына «Один из персонажей А. П. Чехова (Беседа с прототипом „Перекати-поле“». Содержащиеся в ней сведения не противоречат сказанному в книге Ардова, но прототип чеховского героя назван Алексеем Николаевичем Сур-овым.
В ГБЛ (ф. 356, к. 3. 20) сохранилось письмо А. Н. Сурата к А. Б. Дерману от 7 апреля 1935 г. По словам Сурата, Чехов спрашивал у него, какие писатели наиболее любимы молодежью на юге.
Б. А. Лазаревский в своих воспоминаниях сообщает, что в январе 1903 г. он разговаривал с Чеховым о рассказе «Перекати-поле», и Чехов сказал ему, что описанный в рассказе его сожитель по монастырской гостинице оказался приставленным к нему сыщиком («Журнал для всех», 1905, № 7, стр. 427). Об этом же пишет М. П. Чехов (Антон Чехов и его сюжеты, стр. 39).
К. И. Чуковский в статье «Ляпсусы» («Литература и жизнь», 1960, 17 января, стр. 3), ссылаясь на людей, хорошо знавших Сурата, утверждает, что прототип чеховского героя никогда не был сыщиком. Сурат тотчас после встречи с Чеховым ушел в учителя, затем, уже в пожилых годах, опять сменил несколько профессий, был, в частности, работником прогрессивного издательства «Донская речь». По свидетельству Чуковского, отчество Сурата — Николаевич.
Отзывы критики о рассказе были разноречивы. В рецензии на сборник «Рассказы», опубликованной в «Новом времени» (1888, № 4420, 20 июня), говорилось о типичности героев таких произведений, как «Степь» и «Перекати-поле»: «…типы ‹…› живы и реальны, как будто нарисованы с натуры».
К. Арсеньев отнес «Перекати-поле» к тем рассказам, которые «слишком бедны и содержанием и отдельными красотами, составляющими иногда главную силу очерков г. Чехова» («Вестник Европы», 1888, № 7, стр. 261).
А. А. Александров в статье 1888 г. «Молодые таланты в русской беллетристике. Антон Чехов» (ЦГАЛИ, ф. 2, оп. 1, ед. хр. 35, стр. 5) тоже писал о гуманизме Чехова: «В очерке „Перекати-поле“… он очень человечно отнесся к судьбе Александра Ивановича, вечно кочующего молодого новообращенного еврея».
К. М-ский (К. П. Медведский) в статье «Жертва безвременья (Повести и рассказы Антона Чехова)» («Русский вестник», 1896, № 8, стр. 279–293) упрекал Чехова за то, что он не разрешил вопросов, поставленных в рассказе: что такое скитальчество, чем оно обусловлено.
На рассказ «Перекати-поле» ссылались критики, затрагивая модный в то время вопрос о пессимизме и пантеизме Чехова. В. Гольцев отмечал пантеизм «степных» произведений Чехова и писал о том, что у Чехова человек — «одно из множества явлений, равноправных с другими» («Русская мысль», 1894, № 5, стр. 47). Для доказательства своей мысли он приводил слова из рассказа «Перекати-поле» — о том, что жизнь скитальцев «так же мало нуждается в оправдании, как и всякая другая».
В. Альбов утверждал, что Чехов-юморист стал со временем пессимистом, и в его творчестве появилось много рассказов о бесцельности, бессмысленности жизни. Один из таких рассказов, с его точки зрения, — «Перекати-поле» («Мир божий», 1903, № 1, стр. 88).
Ф. Е. Пактовский, говоря о герое рассказа «На пути», не давшего своими страданиями «ничего положительного для жизни», обращался и к «Перекати-поле». «Еще менее даст этой жизни маленький искатель жизненной правды, выведенный Чеховым в рассказе „Перекати-поле“», — писал Пактовский (Современное общество в произведениях А. П. Чехова. Казань, 1901, стр. 18).
Г. Качерец в книге «Чехов. Опыт» (М., 1902), грешащей резкостью тона, уже редкой в критических отзывах начала 900-х годов, упрекал Чехова в непоследовательности, нелогичности и для доказательства привлекал «Перекати-поле». Качерец полагал, что страсть Александра Ивановича надо бы назвать «стремлением к просвещению». Чехов же, с точки зрения критика, не делает этого из оригинальности и потому, что «в словах „стремление“, „просвещение“, как они ни избиты, есть что-то крылатое и чистое, возвышающееся над серой пошлостью обыденного существования. А человека, побуждаемого чем-нибудь хоть сколько-нибудь высоким, сильным, г. Чехов не может нарисовать, чтобы тотчас же, повинуясь какому-то странному инстинкту, не обесценить его побуждений и не низвести его этим до уровня заурядности» (стр. 21–22).
