Да.
Пан Даниил далеко отставил руку с письмом и начал читать.
— У него хороший ровный почерк, — отметил он. — Он порой не из «осмотрительных и аккуратных»?
Глаза его, видимо, увидели слова «двуглавая курица», и он улыбнулся.
— Извини, сам вижу, что это не совсем то. Ну, а что, если где-то в Бобруйске сидит почтмейстер Шпикин?
Красный Алесь пожал плечами.
— Печать, — объяснил он.
— «Печать», — передразнил дед. — Печать можно снять горячей бритвой, а потом посадить на место.
Дочитал до конца.
— Из небогатых, — сказал дед.
— Я говорил вам это, дедушка.
— Вы и в дальнейшем намерены пользоваться услугами государственной почты для передачи друг другу свежих сравнений и искренних излияний чувств, похожих на эти?
— Мы иначе не можем говорить. Мы далеко друг от друга.
— Зачем ты предложил прочесть мне это?
— Я хотел еще раз показать вам, какой... какой он.
— Если ты хотел показать мне, как он умен, то ты не мог бы достигнуть своей цели лучшим образом. Я в восторге от его умственного уровня и... гм... осторожности.
Он протянул руку за цигаркой.
— Я на седьмом небе от его благородного восхищения родиной. Mais il faut aussi quelque inteligence1.
Дед, ни слова больше не говоря, пускал пахучий дым и писал цигаркою в воздухе какие-то дымные иероглифы, которые расплывались раньше, нежели кто-нибудь мог бы их прочесть. Он делал это долго, очень долго.
Мысли деда прочесть было труднее, чем эти серые живые знаки в воздухе. Кондратий появился в двери неожиданно.
— Что? — спросил Вежа, — никого больше не было?
— Я был ближе всех, — ответил Кондратий.
Алесь сообразил, что все это время Вежа держал ногу на звонке под столом.
— Слушай, молочный брат, — обратился Вежа, — я знаю, ты сам ощутил, что нечто случилось в доме. Возможно, хотел узнать, что привез Логвин.
— Очень надо, — буркнул Кондратий.
— Но ты все-таки не мальчик, чтобы идти на каждый звонок. Ты — брат и досмотрщик лесов. Твоя жена — вторая хозяйка в доме после Евфросиньи.
— Хватит уж, — огрызнулся Кондратий. — Никто не запретит моей жене помыть пол, если она захочет. Пани такая!
Дед осекся.
— Что надо пану брату Даниле?
— Тройку для паныча,— бросил дед. — Сейчас.
Кондратий ушел. Некоторое время царило молчание.
— Дедушка, — тихо произнес Алесь, — я вам этого никогда не забуду.
— Не стоит благодарности, — ответил дед. — Я эготист, ты ведь знаешь. Я хочу, чтобы у государственной почты было хоть на два письменных доказательства меньше. Мне не хотелось бы, чтобы тебя с твоим Кастусем за ерунду сослали куда-нибудь за Орскую линию. Как этого твоего хохла.
— Я понимаю...
Вежа вздохнул.
— Сегодня которое?
— Девятое.
— Одни сутки. Если поспешишь, можешь встретить.
— Тогда лучше верхом.
Дед помолчал.
— Так что хватай его на «яме» и тащи сюда. Передай: не приедет — тебе будет больно, а я за тебя обижусь. Интересно посмотреть, что это за птица, с которой делиться приходится.
***
С удил коня падало уже мыло, когда Алесь, миновав аллею, ведшую к белым строениям и слепящим маковкам Кутеинского монастыря, вырвался наконец на край высокого плато и увидел крутой спуск дороги, синюю ленту неширокого тут Днепра, а за ней городок, уютно примостившийся между Днепром и небольшой речушкой.
Конь, оседая на зад, спускался к наплывному мосту, который неуклюже лежал на воде.
Алесю не было времени рассматривать все. На станции ждал и вот-вот мог уехать Кастусь.
Конь загрохотал подковами по настилу. Воз с сеном попался как раз на середине — и вода залила бабки коню. Конь потянулся к воде. Алесь поднял удилами его голову.
Справа торчали из воды мощные, полуразрушенные арки каменного моста, когда-то, видимо, такого широкого, что три воза с сеном могли проехать рядом и еще осталось бы место двум всадникам.
Это были развалины «моста на крови», на котором когда-то решали свои богословские вопросы заднепровские монахи с их сторонниками и горожане из католиков, возглавляемые школярами из иезуитского коллегиума.
А поскольку на долгие диспуты ни у кого не хватало ни времени, ни ума, то убеждали друг друга в справедливости «своего» Христа способом, в котором было мало толерантности и еще меньше гуманизма. Не последними доводами в этом споре было заушение, разных степеней силы удары Библией или ковчежцем по голове, пинки.
К числу неопровержимых доказательств, которые свидетельствовали неправоту оппонента и с которыми уже не было возможности бороться, принадлежали удар безменом по голове и сбрасывание с высоты в воду. И так продолжалось двести лет, неизвестно в чью пользу.
Свои своих.
Поднявшись на другой берег, Алесь вновь погнал коня. Промелькнули с левой стороны замчище, Николаевская церковь и два костела. Поодаль легко возносились в небо две колокольни Покрово-Гуменной церкви.
По Замковой улице вырвался на Петербургскую, высекая подковами искры из каменных плит.
Около одноэтажного каменного здания ямской станции стояла запыленная — хоть ты пальцем на ней пиши — почтовая карета, и люди стояли на ступеньках, а кучер с почтальоном привязывали уже веревками сундуки и саквояжи.
Он осадил коня и спрыгнул с него, бросив поводья.
Какие-то не те люди. Старый чиновник с котомочкой... Женщина в чепце, видимо, его жена... Семинарист... Два шляхтича из средних.
— Скажите, дилижанс по смоленской линии отправился уже?
В тот же миг, когда спросил это у семинариста, с радостью увидел, что не опоздал.
Кастусь сидел у стены, на скамейке. Сидел, положив подбородок на изгиб руки, и смотрел своими синими глазами, как впрягают лошадей. Смотрел угрюмо и с очевидным унынием.
Это был тот и не тот Кастусь. Волосы по-прежнему падали назад, показывая высокий и чистый лоб, но были длиннее. Еле заметно пробивались усы, и у парня рот казался, от тусклой тени над ним, еще более властным.
Одет он был в сюртучок, в бежевые нанковые панталоны и запыленные полусапожки. На красивой мускулистой шее стягивал воротник белой сорочки широкий красный галстук.
Кастусь занимался тем, что водил ладонью по деревянным балясинам крыльца. Алесь знал зачем: ладонь руки, если вот так поводить минуту, становится приятно-шершавой, как аксамит, и словно чужой. Вот и действительно... прижал ладонь к щеке. Загорскому стало немного смешно.
Калиновский поднял голову и длинным недоуменным взором, словно не узнавая, обвел темного от загара юношу.
— А я вот
