— Мне дворец ни к чему, у меня избушки есть! — ответила Манька, выдавливая из себя усмешку. Она получилась вымученной. Она надеялась, что когда Дьявола рядом нет, он на мысли ее не смотрит — как бы ни так! Все-то он знал, да только мысли ее не сами к нему просились.
— Нет, Маня, — сказал Дьявол, выплевывая травинку, и суя в рот вторую, — после Бабы Яги избушки уже ничьим имуществом быть не захотят. Если только по дружбе. Ты же видела, как Баба Яга над ними измывалась, чтобы не выгнали ее со всем добром. Если бы не драконы и Котофей Баюнович, да нечисть по всем углам, ни за что бы не удержала. Ты и десятой части такой мудрости не найдешь у себя. А сараюшки твоей нет. Сожгла ее какая-то добрая душа. И ты теперь без определенного места жительства. Бомжа! Так что дворец был бы кстати.
— Может, и не сожгла, — сказала Манька, слегка огорчившись. — Она при мне чуть не сгорела два раза. Печка старая, кирпич прогорел, одна видимость от него была, так что если тепло топить, могла сама собой загореться. А дворец мне не обогреть, — простодушно заявила Манька. — Дрова нынче дорого стоят, а на себе на дворец не принесешь. Чего теперь жалеть, ну нет, и нет!
— Но три желания! Три! — Дьявол выставил перед нею три пальца.
Она отвела его руку. Буркнула недовольно:
— У меня одно было, я и то… А все Борзеевич! Подсказал, мерзавец! Не обошлось без горошины! — Манька зло посмотрела на озеро, над которым раскатывались взрывы хохота русалок и визги брыкающегося Борзеевича, будто его щекотали.
— Это была одна из вероятностей, очень, кстати, соблазнительная! — прищурился Дьявол.
— Ага, а потом меня вампир этой же лампой! — ответила она, хмыкнув. — Если помазанникам надо, пусть летят за ней сами! Наверное, у вампиров таких городов тьма тьмущая. Почему ты меня наказал? — высказала, наконец, она свою обиду. — Правильно это что ли?
— Летали. Не достали. Давно уже. Много раз. Много таких городов ушли в Небытие, и остались, но у них другая судьба. Есть и с лампами… Достать ее может только человек. Маня, ты молодец, я горжусь тобой, — откровенно признался и похвалил ее Дьявол. — И пропасти и горы не сломили тебя. Я не дал бы гроша за человека, который вынес лампу! С чего ты взяла, что я тебя наказываю? Желание у меня такое есть, чтобы бегала быстрее оборотня, чтобы вампиры страх как испугались твоей руки, чтобы человек смог просить совета, как валить с ног нечисть… Ты знаешь, кто были те три человека, которых ты спасла? То-то и оно! А ведь они еще до потопа раскрыли секрет земли и понесли знания людям, чтобы каждый мог пройти по земле и найти полено, а там и изба катилась бы вылупиться. И долго жили они средь берегов кисельных, рек молочных, где что ни дерево, то плодоносило круглый год, пока не стали вампиры к дочерям человеческим в удел земли заглядывать, да мужей их с ног валить великанами, которые и тебе житья не дают. Разве мог бы я уничтожить человечество прежде, не исполнив свое же пророчество? Замкнулся бы круг времени, и не сидел бы я тут с тобой. Так попробуй хоть немного себя оценить!
Манька не могла поверить ушам, неужели Дьявол похвалил ее?
Сладко пел, да только как ни крути, убого она выглядела! Ей бы хоть какой-то кусочек материи, чтобы наготу прикрыть, а то рушник ей — как два опоясания на бедре и груди. Правда, лесные обещали пряжу намять и соткать полотно, но не торопились. Лен она видела, а куда после делся, неизвестно. И вспомнив, что перед бедой Дьявол всегда удивлял ее масляным подношением, и что любил он нечисть, как не жаловал человека, и что она, обласканная вампирами, обрела в себе Зов, заныло сердце пуще прежнего.
Манька посмотрела на Дьявола с болью. Делиться с ним своими чувствами она не собиралась. Она размашисто махнула железным посохом, срубив траву.
— Три идиота, которые посчитали себя святыми! Они тоже забили на тебя. Это ты их в горы привел, и проклятые города им показал, как мне. Они, может, не обижались, потому что обижаться на того, кого нет — глупо!
Дьявол уставился на нее, потеряв дар речи, хватаясь за сердце.
— Они сами себя так называли! — оправдалась Манька. Сердце у Дьявола не было, инфарктами он не заболел бы, но нехорошо как-то называть плохими словами хороших людей… — Во сне, когда мы уже могли разговаривать. Я им рассказала, что я из нашего времени, и что у нас, чем больше человек вампир, тем он больше шишка, а они сказали: "Вот мы — ТРИ ДУРАКА, пока собирали поленья, люди родились, женились, умирали — и никому в голову не пришло идти вслед Дьявола! Маня, а ты, почему пошла за ним? ТОЖЕ ДУРА?!" — Манька наклонила голову, хитро прищуриваясь. — Если ТОЖЕ, значит, ТОЖЕ ДУРАКИ?! Конечно, и я дура, в деревне хуже меня никто не жил… — согласилась она. — Разве кузнеца господина Упыреева язык повернется дураком назвать? Вся его жизнь — доказательство праведности, а моя — кому в пример? Я разве не за тем пошла, чтобы достать себе жизнь, как у господина Упыреева? Да, есть земля, есть Борзеевич… — Манька задумалась, спохватившись, и обиженно уставившись на Дьявола, который наблюдал за нею внимательно: — Какой-то ум у меня сегодня неправильный… Дьявол, а почему я про избы, про землю вспомнила в последнюю очередь? Это от болезни?
— Вот именно! — подтвердил он. — Сама подумай, вот человек, плюет, или наоборот, расставляет сети… Он занят делом, и для него, обиженного или радостного, господин Упыреев — пуп вселенной, "ты мне, я тебе" — идея фикс, а как за бортом не остаться — мысли вслух… Разве будет у него голова болеть о том, что тебе дорого? А когда тварь поднимается из земли, поворачивая мышление человека на себя и на свои нужды, она не интеллектуальнее своего создателя. Человек — открытая книга, в которой все страницы исписаны, и судит он горсткой нелюдей, имя которым сыны человеческие. Так что, суди, да не засуживайся! Вот, не стали они тебя слушать… — Дьявол посмотрел куда-то в себя, проверяя, все ли осталось так, как должно было, своим искрометным юмором она могла переделать его любимые планы, внушив безусловной надежде, что помилование человеку не стоило добывать. Он выдавил вымученную улыбку. — Маня, не смей так говорить, когда не сможешь потом извинить себя! Жизнь их была непредсказуемой… А знаешь ли ты, что те два полена, которые исторгли из себя ветвь неугасимую, есть у тебя только потому, что каждый из них смог вырастить дерево? Вдруг они ради тебя старались?
Пришла очередь Маньки задуматься. Странно как-то: она дала им неугасимую ветвь, которая вернулась к ней поленом. Получается, у дерева не было ни конца ни начала? Возможно, Дьявол говорил правду. Не будь поленьев, у нее вообще не осталось бы шанса противопоставить себя нечисти. Наверное, она тоже бы подумала, что помочь надо человеку, пусть замного времени вперед. Но тут же вспомнила, что не найди она города, валялись бы благодетели ее внутри статуй еще долго, дожидаясь такого дурака, как они вчетвером, да еще и дерево было из того самого полена, которое она же им дала, поэтому всякую благодарность отменила.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
