— Я бы хотел поскорее забыть об этом, — тихо ответил Павлик, — а вы мне напоминаете…
— А-а-а!.. Гм… Гм… Да, упрек правильный… Ну, прости старика. Больше не буду…
Шелавин с добродушной улыбкой протянул металлическую руку. Павлик весело и охотно пожал ее.
Взгромоздив на себя кучу рыболовных сетей и расположив веером за спиной священные таблицы рапануйцев и другие трофеи, Шелавин и Павлик отправились домой.
Через два часа, показавшись в таком виде перед подводной лодкой, в ярко освещенном прожекторами пространстве, они были встречены удивленными восклицаниями, которые в следующую минуту сменились смехом и шутками.
Еще на площадке выходной камеры они увидели капитана, одетого в скафандр. И первый его вопрос, обращенный к Шелавину, был:
— Где мы, Иван Степанович?
— У подножия острова Рапа-Нуи. Капитан нахмурил брови.
Глава IX
Тайна острова Рапа-Нуи
Залитый ярким светом прожекторов «Пионер» стоял у подножия острова в необычайной сбруе из стальных тросов.
Оплетенный ими вдоль и поперек, он, казалось, был готов по первому сигналу, словно впряженный, потащить остров в просторы подводных глубин. На его горбу, поближе к носовой части, стояла надежно прикрепленная электролебедка с мотором, заключенным в коробку из прозрачного металла, и валом, выходящим наружу по обе стороны мотора. На этот вал при пуске электролебедки должны были наматываться толстые тросы от дюзового кольца, чтобы подтянуть его на прежнее место, на корму. Перед этим нужно было размягчить термитом нижнюю часть кольца, на котором оно держалось.
Но вот уже двое суток, как термит горит под дюзовым кольцом, а металл не поддается действию жара. Козырев терялся в догадках, не зная, чем объяснить низкую температуру — всего лишь около двух тысяч градусов, — которую развивала сейчас термитная реакция. Дело не клеилось, и это чрезвычайно беспокоило и капитана и всю команду. Из прекрасной лаборатории подлодки Козырев извлекал самые разнообразные материалы, примешивая их в новых и новых комбинациях к термитам, специально созданным для работы под водой и развивающим обычно температуру, вполне достаточную, чтобы расплавить самый жароупорный металл. С трудом, лишь десятого августа, на третьи сутки, Козыреву случайно удалось найти такую комбинацию элементов термита, реакция которых давала температуру, едва заметно размягчающую металл. Этого, однако, было мало, и Козырев продолжал поиски, ломая голову над загадкой термита, неожиданно нарушившей все расчеты в такой ответственный момент. Это было слишком обидно, просто унизительно! Другие бригады уже так много работ успели выполнить, дело у них горит, спорится. «Голос комиссара» каждое утро сообщает об успехах и победах то одной, то другой бригады: радисты восстановили приемник радиостанции, акустики кончают работу над носовой пушкой, даже электрики в ослабленном составе исправили всю автоматику, и только о бригаде механиков газета молчит — ни звука! Ее «успехи» таковы, что могут скорее вызвать уныние, понизить настроение у других, чем зажечь и увлечь их. И непрестанно, неотступно Козырева мучил вопрос: «Что делать?»
Когда появились первые слабые признаки размягчения металла, Козыреву пришла в голову мысль, которой он сейчас же и поделился со старшим лейтенантом.
— Пока я продолжаю поиски новых термитов, — сказал он ему, — почему бы вам не воспользоваться тем незначительным разогревом металла, который уже достигнут? Не будем терять времени.
— Как же вы думаете использовать этот разогрев? — спросил старший лейтенант.
— Пустить в ход лебедку сейчас же. Если она хотя бы на миллиметр в час приблизит дюзовое кольцо к его месту, и то будет польза для дела…
— Ну что ж, — пожал плечами старший лейтенант, — я не возражаю, но это не даст полного разрешения вопроса.
— Все равно! — упрямо ответил Козырев. — Пока я ищу, пусть даст хоть что-нибудь. Это лучше, чем ничего.
В огромном тигле, похожем на полукруглый, согнутый в дугу желоб и охватывающем нижнюю часть дюзового кольца, горел термит. Электролебедка, натягивая тросы, медленно, совершенно незаметно для глаза наматывала их на вал. За первые сутки на нем оказалось лишних десять миллиметров троса. Величина совершенно ничтожная, но Козырев был доволен: как-никак, а дело сдвинулось с мертвой точки. Он посоветовался со Скворешней, и тот внес новое предложение: почему не помочь лебедке? Если он, Скворешня, возьмет хороший сорокакилограммовый молот и начнет гвоздить им по кольцу, то кое-что прибавится к работе лебедки или нет?
Теперь настала очередь Козырева усмехнуться и пожать плечами:
— Что ты, Андрей Васильевич! Смеешься, что ли? В электролебедке работают пять тысяч лошадиных сил, сколько же ты сможешь прибавить к ним своим молотом?
— Чудак ты, Козырев! Виноват, товарищ главный механик.
— Да брось ты чины! Не до них… Что ты хотел сказать?
— А то, что дело не в моей лошадиной силе, а в толчках, ударах, которые хоть немного повлияют на положение молекул в размягченном металле.
— Попробуй, — с сомнением ответил Козырев, — вреда от этого, во всяком случае, не будет.
Через несколько минут с кормы подлодки послышались мощные, гулкие удары молота; они гудели, как удары огромного подводного колокола, с потрясающей силой оглушая всех работавших возле подлодки и далеко разносясь вокруг нее…
Капитан сидел за столом в центральном посту. Он составлял сводку проделанных за день работ, подсчитывал примерные сроки выполнения следующих, и нельзя сказать, чтобы все эти расчеты огорчали его, если бы не неожиданная задержка с дюзами. Эта задержка сильно беспокоила капитана. Если Козырев в ближайшие два-три дня не найдет выхода из положения, не ускорит размягчение металла, то подлодку ожидают самые мрачные перспективы: срок прибытия во Владивосток будет сорван. И тут он, капитан, совершенно бессилен. Он ничем не может помочь, он ничего не может предложить, он может только ждать того, что скажет хотя и талантливый, но молодой механик. Погруженный в эти невеселые думы, капитан не слышал шума, стука и визга инструментов, доносившихся к нему через открытые двери центрального поста из нижних машинных отсеков и камер, — всей радостной и волнующей симфонии яростного труда, возвращающего к жизни парализованный организм подлодки.
Капитан всегда любил прислушиваться к этому жизнерадостному шуму, его тянуло погрузиться в него, присоединиться к общей работе. И сейчас, просидев немало времени со своими тяжелыми мыслями, он наконец оторвался от них, вновь прислушался к знакомому шуму, и вновь им овладело желание спуститься вниз и пройтись по отсекам и камерам. Капитан встал и посмотрел на часы. Над поверхностью океана сейчас темная тропическая ночь, небо усеяно крупными звездами, и волны тихо бьют о берег, некогда уставленный молчаливыми каменными стражами острова…
