Читаем без скачивания Мельница на Флоссе - Джордж Элиот

Магги тоже приостановилась шагах в трех от него; она чувствовала ненависть в его взгляде: но ей надо же было говорить.

– Том, начала она слабым голосом: – я пришла назад к тебе; я возвратилась домой искать убежища… я тебе все расскажу.

– Нет тебе больше дому у меня, – отвечал он, дрожа от злобы. – Ты нас всех осрамила, ты замарала имя моего отца. Ты сделалась проклятием для лучших друзей твоих. Ты сделала подлость… ты обманула… никакие причины недовольно сильны, чтоб удержать тебя от зла. Я навсегда умываю руки: ты мне больше не сестра.

В это время мать их подошла к дверям; она стояла, как громом пораженная, видя Магги в таком положении и слыша слова Тома.

– Том, – сказала Магги с большою решимостью: – я, может быть, не так виновна, как ты подозреваешь. Я никогда не хотела поддаваться своим чувствам; я боролась против них. Я слишком далеко заехала на лодке, и не могла возвратиться во вторник. Я приехала, как только могла.

– Я не могу тебе более верить, – сказал Том, понемногу переходя от лихорадочного раздражение первой минуты к холодной неумолимости. – Ты была в тайных отношениях с Стивеном Гест, как прежде с Филиппом. Он ездил к тетке Мосс, чтоб с тобою видеться; ты с ним одна гуляла по полям. Если б ты вела себя не так, как ни одна скромная девушка не повела бы себя с женихом своей кузины, то этого не могло бы случиться. Все люди в Лю-Кресте видели, как вы проезжали – вы проезжали мимо всех других местечек и деревень. Ты знала, что делала. Филипп Уоким тебе служил только ширмой, чтоб обмануть Люси, добрейшего друга, которого ты когда-либо имела. Ступай, взгляни, что ты с ней сделала: она больна, не может говорить, и мать не может подойти к ней близко, чтоб не напомнить ей о тебе.

Магги была оглушена; слишком удрученная, подавленная своею грустью, она не в состоянии была различить разницу между ее настоящей виною и братниным осуждением, тем менее оправдываться и защищаться.

– Том, – сказала она, ломая руки от отчаяние и делая сверхъестественное усилие, чтоб говорить. – Что бы я ни сделала, я горько в том раскаиваюсь; я хочу загладить свою вину, я готова переносить какие угодно унижение; я хочу, чтоб меня удержали от дурного впредь…

– Что тебя может удержать? – сказал Том с жестокою горечью: – ни религия, ни природные чувства благодарности и чести. А он… его бы следовало пристрелить, как собаку. Впрочем, ты в десять раз хуже его: я презираю твой характер и твое поведение. Ты уверяешь, что ты боролась с своими чувствами. Да! Вот я так боролся с своими чувствами; но я их победил, я их одолел. Моя жизнь потрудней, потяжелей была твоей, но я нашел себе утешение, исполняя свои обязанности; но я не намерен потворствовать таким характерам, как твой: пускай свет узнает, что я пони маю разницу между добром и злом. Если ты будешь в нужде – я тебе помогу, дай знать об этом матери: но ты не войдешь под мою крышу. Довольно мне переносить одну мысль о твоем бесчестии: тебя видеть – для меня ненавистно.

Тихо отвернулась Магги, собираясь уходить, с отчаянием на сердце, но бедная, запуганная материнская любовь сильнее всякого страха, не замедлила обнаружиться.

– Дитя мое! я пойду с тобою: у тебя есть еще мать.

О! как сладок был этот поцелуй для бедной Магги! Одна капля обыкновенного человеческого сострадания в безнадежную минуту гораздо сильнее помогает, нежели все премудрости.

Том повернулся и пошел в дом.

– Войди, мое дитя, – шепнула мистрис Теливер: – он позволит тебе остаться и переночевать в моей постели, он мне это не откажет, если я его попрошу.

– Нет, матушка, – сказала Магги тихим голосом, будто вздох вырвался из ее груди. – Я никогда не войду туда.

– Так подожди меня снаружи: я оденусь и пойду с тобою.

Когда его мать появилась одетая и со шляпою на голове, Том вышел к ней в коридор и сунул ей в руки денег.

– Мой дом всегда будет вашим, матушка, – сказал он: – вы будете ко мне приходить и извещать меня обо всем, что вам будет нужно: вы, ведь, возвратитесь ко мне?

Бедная мистрис Теливер взяла деньги, слишком запуганная, чтоб отвечать что-нибудь. Одно только, что она сознавала, и то по инстинкту матери, что она пойдет со своим несчастным ребенком.

Магги дожидалась за калиткою; она взяла мать свою под-руку и они шли некоторое время в молчании.

– Матушка, – сказала Магги наконец: – мы пойдем в избушку Луки: Лука меня примет; он был очень добр до меня, когда я была еще маленькой девочкой.

– У него теперь недовольно места для нас, моя милая; у его жены столько детей. Я, право, не знаю, куда идти, разве к одной из твоих теток; но я едва ли это посмею, – сказала бедная мистрис Теливер, потерявшая всякую способность рассуждать здраво в этом крайнем положении.

Магги помолчала немного и потом – отвечала:

– Пойдемте к Бобу Джекину, матушка: у его жены найдется место для нас, если у них нет жильца.

Решившись на последнее, они пошли по дороге, ведущей в Сент-Оггс, к старому дому, стоявшему на берегу реки.

Боб был в это время сам дома. Какая-то тяжелая грусть давила его сердце, несмотря на радость и гордость, которые он чувствовал при виде двухмесячного своего малютки, веселого и прелестнейшего существа, когда-либо, родившегося у принца или рабочего человека. Он, может быть, не смекнул бы так скоро и не понял бы двусмысленного положения Магги и мистера Стивена Геста на пристани в Медпорте, если б он не был свидетелем впечатление, произведенного на Тома его рассказом, когда он счел за нужное пойти объявить о том, что он видел. С тех пор каждое обстоятельство, каждая малейшая подробность, сколько-нибудь касавшаяся до побега Магги или бросавшая на него подозрительную тень, пересуженная и перетолкованная в порядочном обществе Сент-Оггса, переходила в нижние слои обитателей и становилась достоянием и предметом обыденных толков кучеров и уличных мальчишек, так что, когда он отворил двери своей хижины и увидел стоявшую перед ним Магги, изнемогавшую от горя и усталости, первый вопрос, который пришел ему на ум и который, впрочем, он посмел сделать только самому себе, был: «где же мистер Стивен Гест?» Боб, с своей стороны, надеялся, что он не избегнет самого жаркого уголка того убежища, подразумеваемого и существующего на том свете для людей, которые, по всей вероятности, не на хорошем счету там.

Квартира была порожняя; обе, мистрис Джекин-старшая и мистрис Джекин-младшая, получили приказание приготовить все как можно поспокойнее для «старой мистрис и для молодой мисс» – увы! она все еще была «мисс». Изобретательному Бобу казалось трудно разрешить, каким образом произошел такой исход, каким образом мистер Стивен Гест мог от нее уехать, или позволить ей его оставить, когда он имел способы удержать ее при себе? Но он был молчалив, держал это про себя и даже не позволял жене своей делать ему вопросы насчет этого обстоятельства, питая к Магги те же рыцарские чувства, как в те дни, когда он подарил ей столь памятные книги.

Однако ж, через день-другой мистрис Теливер отправилась опять на мельницу на несколько часов, чтоб присмотреть за домашним хозяйством Тома. Это было желание Магги. После первого, сильного порыва чувств, бывшего следствием того, что она уже не нуждалась в деятельной поддержке своих расстроенных нервов, ей не так необходимо становилось присутствие матери; она даже желала оставаться наедине с своим горем; но она осталась в одиночестве недолго в старой гостиной, которой окошки выходили на реку: скоро кто-то постучал в дверь; повернувшись своим грустным лицом в ту сторону, она проговорила: «войдите!» Боб вошел в комнату, неся на руках ребенка; Мумис следовал за ним.

– Мы уйдем, если мы вам помешали, мисс, – сказал Боб.

– Нет, – сказала Магги тихим голосом, желая улыбнуться.

Боб притворил за собой дверь и, сделав несколько шагов, стал перед ней.

– Вы видите, у нас есть маленький, мисс, и я желал бы, чтоб вы на него взглянули и взяли его немного на руки, если будет на то ваша милость. Потому мы осмелились назвать его вашим именем. Обратите на него немного внимание.

Магги была не в состоянии говорить; она молча протянула руки, чтоб взять ребенка в то время, как Мумис громко обнюхал ее, желая удостовериться, будет ли такое перемещение безопасно. Сердце Магги приятно забилось при этом предложении и при этих простосердечных словах: она очень хорошо поняла, что все это было сделано для того, чтоб показать ей сострадание и уважение.

– Сядьте, Боб, – сказала она сейчас же.

Он молча сел, находя, что язык его был как-то необыкновенно неповоротлив, и отказывался вовсе выразить то, что он бы желал сказать.

– Боб, – продолжала она после нескольких минут, не спуская глаз с ребенка и тщательно поддерживая его, как будто боясь, чтоб он не выскользнул из ее рук: – у меня до вас есть просьба.

– Не говорите такие вещи, мисс, – сказал Боб, тормоша Мумиса за шерсть: – если я в состоянии для вас что-нибудь сделать, это будет для меня награждением за дневные труды.