Машина остановилась, через минуту щёлкнул замок багажника и две пары рук грубо вытащили его наружу. Хлопки дверей, ступеньки под ногами, деревянный пол, опять скрип петель. Остановились, начали развязывать руки, с головы стянули мешок, но всё равно ничего не видать. Хлопок двери за стеной, скрежет закрывающегося замка. Через минуту зажглась тусклая лампа под потолком.
Сарваш стоял посреди небольшой комнаты без окон, больше похожей на полупустой деревянный сарай — только стул, стол, продавленная кровать, отхожее место в углу и больше ничего. Сарваш осторожно проверил — вся мебель была прикручена в полу, и передвинуть её не получилось бы.
Он сел на кровать, и матрас жалобно скрипнул. Ситуация обрисовывалась следующим образом — мафия похитила его и будет держать какое-то время в этой халупе. Значит, в этот же день его не застрелят. А что сделают с ней? Если поймут, что она богата, за неё потребуют выкуп у семьи, а пока будут держать под замком, могут делать что угодно — мафия с похищенными женщинами не миндальничает.
Прошел час или два, прежде чем дверь отворилась. В проёме стоял бородатый араб с револьвером в руке:
— Руки за голову и выходи, — уверенно и твердо скомандовал он по-английски.
Сарваш повиновался. Происходило что-то странное, совсем не то, на что он рассчитывал.
В комнате снаружи было куда более яркое освящение, с непривычки оно резало глаза. Араб ткнул Сарвашу дулом под ребра и приказал сесть на стул у стены. Сарваш огляделся: ещё один араб сидел около двери и прожигал его взглядом, первый продолжал держать его на мушке. У окна расположился ещё один мужчина, темноволосый, смуглый, но явный европеец.
— Ты в народной тюрьме, — объявил человек с оружием, — ты понимаешь, за что ты здесь?
— Я отвечу на все ваши вопросы, — постарался удержать уверенность в голосе Сарваш, — только, пожалуйста, скажите, что вы сделали с девушкой?
Тип у двери переглянулся со своим подельником с пистолетом. Тот кивнул, и первый, открыв дверь, крикнул:
— Нада, иди сюда, тебя хотят видеть.
Через пару мгновений уверенной походкой в комнату вошла девушка в рубашке, джинсах и кедах. Растрепанные густые кудри по плечам, серые глаза, а в остальном совсем другой человек.
— Привет, дон жуан, голова не сильно болит? — весело спросила она, проходя в комнату, даже не взглянув в его сторону.
А Сарваш, смотрел, изучал лицо, фигуру и не понимал, что происходит. Другая форма носа, другое очертание скул. От прямой осанки не осталось и следа, походка совсем не та, но почему-то именно эта девушка ему смутно знакома.
— Ну, что так смотришь? Больше не нравлюсь? — спросила она, сев рядом с похитителем возле окна. — Всё как в сказке, после полуночи Золушка превращается в тыкву.
Теперь он всё понял и невольно рассмеялся, рассмеялся над собой, и своей глупостью. Долго он ходит по этой земле, но за триста с лишним лет увлечение женщиной ещё не заводило его в «народную тюрьму». Но всё когда-нибудь случается в первый раз. Осталось только понять, кто эти четверо такие, если не мафия.
— Что, ухмыляешься? — недовольно спросил араб с револьвером.
— Нет, я просто восхищен мастерской работой вашего слаженного коллектива. Можно спросить вас, Нада?
— Спрашивай, — лениво согласилась она.
— Как вы изменили черты лица?
— Пластический грим. Для большей завлекательности, так сказать.
— Зря. Без него вы намного красивее.
Нада даже не сразу нашлась, что ответить, видимо ожидала проклятий и оскорблений, но никак не комплимента. Что ж, любой другой на месте Сарваша так бы и поступил, поддавшись эмоциям в тяжелой ситуации. Просто он, в виду богатого жизненного опыта, не считал эту ситуацию безвыходной.
— Я ещё в своем уме, — серьезно произнесла Нада, — чтобы светить родной физиономией перед толпой господ. И мне, собственно говоря, плевать, что ты там думаешь на мой счёт.
Она закурила, быстрыми отточенными движениями отвела сигарету от губ и выпустила дым через ноздри. Удивительная манера, больше характерна для мужчин, чем для женщин. И тут Сарваш вспомнил, где уже видел эти все эти движения. У неё самой, но ровно тридцать лет назад.
— Хватит пустых разговоров, — произнёс человек с револьвером, и обратился к Сарвашу, — теперь ты в нашей тюрьме, и прекрасно знаешь почему.
— Если честно, — ответил он, — если бы вы все четверо были итальянцами, я бы точно знал, что к чему. А так, я теряюсь в догадках. Кто вы?
После слова «итальянцы» все четверо переглянулись между собой, на лицах читалось непонимание. Человек с револьвером продолжил.
— Видимо ты многим успел насолить. Мы из Народного фронта освобождения Палестины…
— Опять?
Палестинец заметно растерялся от такого вопроса:
— Что значит опять? — сурово спросил он.
— Да так, — пожал плечами Сарваш. — Несколько лет назад я летел в Афины одним рейсом с вашей коллегой Лейлой Халед. Вернее, это я летел в Афины, но поскольку госпожа Лейла захотела приземлиться в Дамаске, пилоты не смогли ей отказать.
После всеобщего молчания Нада звонко рассмеялась, и это был совсем другой смех, нежели тот, что он слышал несколько часов назад — в нём была такая необычайная живость эмоций, что Сарваш поразился её мастерством к перевоплощению из нормальной живой женщины в степенную аристократичную англичанку.
— Вот это дела, — заключила она, — вот оказывается, какой мир круглый. Халид, это, в каком году было — в 1969 или 1970?
— В августе 1969, - ответил человек с оружием.
— Слушай, так это получается, Лейла пошла на дело с тем оружием, которое вам привезла я годом раньше?
— С ним самым. Того, что ты навезла, хватило аж до «черного сентября».
— Нет, ну бывают же совпадения, — улыбаясь, качала головой Нада, то и дело затягиваясь сигаретой, — слушай, парень, — обратилась она к Сарвашу, — а ты нас не дуришь? Если так, то зря втираешься в доверие.
— Можете спросить госпожу Лейлу. Мы сидели на соседних рядах и даже успели мило побеседовать. Может быть, она меня и помнит.
— Ну, значит, в одну воронку дважды иногда всё же попадает. Не повезло тебе.
— Как знать, — ответил Сарваш, улыбаясь ей в ответ.
В 1945, те несколько месяцев, что он провел то ли в плену, то ли под арестом в лагере Берген-Белзен, каждый день он наблюдал через колючую проволоку, как из приземистого здания кухни выходит симпатичная молодая немка. То она катила чаны в тележке до госпитального барака и обратно, то мыла тазы на улице, а то просто стояла и курила в свободные от изнуряющей работы минуты. За все те месяцы он заговорил с ней только один раз, когда старику Бланку понадобилось лекарство от болей в сердце. Он попросил её принести таблетки из госпитального барака, и она принесла. Могла бы отказать, но не стала. Тогда он сказал, что она красивая девушка с добрым сердцем, а она не захотела называть своего имени. А потом его эвакуировали в Терезиенштадт, а она осталась в Берген-Белзене. В послевоенные годы он часто вспоминал о ней, жалел, что война развела их по разные стороны от колючей проволоки и больше увидеть её ему не судьба. А оказалось иначе, вот она всё такая же молодая на вид, сидит напротив и курит как тогда в лагере.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
