Как и в случае с машинкой ундервуд, Джаннина вырезала объявления из газеты, приложила их к почтительному прошению на имя капо диретторе Джордано. А прошения и письма Джаннина посылала на старых фирменных бланках "Эврики", причем из двух фамилий совладельцев одна вычеркивалась, чтобы напомнить - "Эврика" никакого Кертнера больше не знает, синьорина ликвидирует его дела, это служебная обязанность синьорины.
Когда Джаннина сообщила бывшему шефу, что синьор Паганьоло поручил ей продать шубу, Кертнер сразу понял, что кто-то изыскал возможность для новой его поддержки, потому что никакой шубы он не оставлял.
"Многоуважаемая синьора, - писал Кертнер 14 сентября 1938 года, отвечаю сегодня, в день приема писем. Мой запас вежливых итальянских слов не позволяет высказать Вам в достаточной степени мою признательность за то, что Вы для меня делаете. Проходят годы, но стиль моих итальянских писем остался неизменным. Единственными упражнениями моими в этой области являются письма Вам, которые я посылаю время от времени. Перо остается тяжелым и инертным в моих руках, а слова угловатые и неловкие. Вместо того чтобы придать моей мысли ясную и определенную форму, слова еле-еле в состоянии передать ее смутную и бледную тень. Извините меня, синьора, если эти слова благодарности слишком скупы и монотонны, но все же, поверьте, моя признательность глубока.
Прошу Вас, если удастся, продать шубу. А мне шуба абсолютно не нужна, учитывая, что мне еще остается пробыть в тюрьме много лет. Как только Вы известите о продаже, я Вам ассигную без возражения законнейший процент за ваши труды. Не беспокойте себя присылкой списка проданных вещей, мне список не нужен. Скажу откровенно, я лишь смутно помню, какими вещами владел. Даже до ареста я не держал в памяти весь свой гардероб. Так что избавьте себя от бесполезного беспокойства, верю в Вашу доброту и честность.
В вопросе о юристах (чтобы черт их всех побрал!) я позволю себе не согласиться с Вашим мнением. Признаюсь, синьора, адвокаты мне стали особенно антипатичны. Теперь я лучше понимаю, почему писатели, как правило, рисуют их плохими.
Чего стоит, например, фигура адвоката из романа Мандзони "Обрученные", крючкотвора по прозвищу Аццеккагарбульи (я даже не сразу понял, что прозвище значит "Затевай путаницу"!). И если Данте не отправил адвокатов в ад, то только потому, что в его эпоху эти злые гении не имели еще такого развития, как сейчас. Увидим, к чему приведет их лживая практика!
Всегда и премного обязанный, с вечной благодарностью.
К. К.".
Из какого-то закоулка сознания выскочила русская поговорка: "После рождества цыган шубу продает". Подписав письмо, он горько усмехнулся и подумал: "А Кертнер продает свою шубу еще раньше - до рождества".
Он даже вообразить себе не мог, как выглядит эта вымышленная, мистическая, потусторонняя шуба. Но так как в тюрьме уже ранней осенью стало в этом году холодно и Кертнер сильно страдал от невозможности согреться, унять кашель, он мечтал о шубе подолгу и с удовольствием. Вот бы шубу не продали, а нашли способ передать ему в камеру! Можно было бы накрываться ею ночью. Была бы у него такая шуба-неведимка, чтобы ни один тюремщик не мог сорвать ее с плеч, как запретную!
Вспомнился день, когда он в первый раз надел первую в своей жизни шубу. Оказывается, в ней намного теплее, чем в шинели, особенно если шинель без ворса, потончала, ношеная-переношеная. В тот день он учился разгуливать в богатой шубе. Топал по снежным тротуарам не торопясь, и мороз не подстегивал его, как бывало. День был холоднющий, из тех, когда трамваи ходят с промороженными стеклами и не сразу удается надышать в стекле глазок. Воротник новой шубы заиндевел от дыхания. Морозной пылью серебрился его бобровый воротник... Только подумать, эта барская шуба отныне зимняя форма одежды, хотя для нее и не установлен срок носки. Под мышкой у него торчал большой, аккуратно перевязанный сверток: он нес от портного свою шинель, отныне ее не разрешалось надевать.
А когда он в первый раз пришел домой не в военной форме, маленькая Таня испугалась, заплакала: с папой что-то случилось, она никогда прежде не видела его без гимнастерки с голубыми петлицами, при галстуке и не в сапогах, а в ботинках.
И походка у него изменилась. Будто никогда не было строевых занятий в обеих академиях, не было репетиций к парадам на Красной площади, не было парадов, в которых он участвовал...
"...Последнюю неделю, - писал Этьен 11 октября 1938 года, - здесь наступили дни, довольно холодные для начала октября, так что я даже простудился. Сейчас погода опять несколько смягчилась. Однако предупреждение, сделанное в этом году здешним климатом довольно рано, навело меня на размышление о надвигающейся зиме. Создается впечатление, что наступят сильные холода. Поэтому просил бы Вас, если это только в пределах Ваших возможностей, прислать мне две вязаные шерстяные рубашки, нижнее белье, а также две пары шерстяных носков. Не бойтесь посылать вещи из грубой шерсти, наоборот, чем грубее тем лучше. Вложите, пожалуйста, в посылку одно полотенце, так как казенное практически непригодно, вложите несколько кусочков мыла "Гиббс" и зубную щетку. Посланная Вами в прошлом году уже отжила положенное ей время. Заранее благодарю и шлю наилучшие пожелания.
К. К.".
15 ноября заключенный 2722 отправил письмо, которое начиналось словами: "Холодно, замерзаю". Он сообщал, что руки его покрылись волдырями. Большой палец нарывает, может быть, придется удалить ноготь. Кертнер просил прислать глицериновое мыло, - оно помогает против обморожения. Просил шерстяные перчатки, так как руки в камере сильно мерзнут. В конце письма капо диретторе сделал приписку, что заключенному 2722 разрешено послать перчатки, уже отдано распоряжение на этот счет.
29 ноября Джаннина отправила ценную бандероль и сопроводила посылку коротким письмецом:
"Пользуясь добротой капо диретторе, посылаю еще одну пару перчаток посвободнее, чтобы их можно было надеть на Ваши опухшие руки".
Только однажды, в далеком прошлом, он пострадал от обморожения во время учебного полета. Сидел позади летчика в роли наблюдателя, по легкомыслию не привязался к сиденью и, когда самолет на бреющем полете сделал крутой вираж, вывалился из кабины. Угодил в глубокий сугроб и только поэтому остался жив. Мимо проезжал крестьянин, подобрал летчика и привез в ближайшее селение. Домой его доставили забинтованного с головы до ног. А потом долго мазали какими-то мазями, в том числе глицерином. Еще неизвестно, что менее мучительно: сильно обморозиться однажды или промораживаться понемногу, изо дня в день.
В Италии тюрьмы вообще не отапливаются - там нет печей, нет труб, нет батарей центрального отопления, ничего, к чему можно было бы в поисках тепла прикоснуться иззябшими пальцами. Ни один дымок не подымается над тюремными зданиями в зимние дни. Только в канцелярии, в лазарете и, конечно, в кабинете директора можно увидеть кафельную печку или скальдино, в которой милосердно тлеют угли. Нужно до мозга костей прозябнуть в неотапливаемом каменном мешке, чтобы понять, какое это испытание. И голод сильнее дает себя чувствовать, когда мерзнешь. Гнилая сырость трехсот итальянских зим впиталась, въелась в камень тюремных стен, чтобы обдавать узников Кастельфранко стылым дыханием. А что хорошего можно было, собственно говоря, ждать от основателя крепости папы Урбана VIII, если этот милый папа отверг систему Галилея и проклял его самого?!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
