ассигнуются на это дело, не используются…»
Васильев, бурильщик Левихинского рудника: «На Левихинском руднике долгое время орудовали враги народа. Они хищнически эксплуатировали шахты, сильно запустили горно-капитальные и подготовительные работы…»
Феофанов, забойщик Дегтярского медного рудника: «Дегтярка – это огромное рудное месторождение на Урале. И наш рудник до 1937 года работал неплохо. Но мы, чрезмерно увлекшись этими успехами, просмотрели врагов. Рядом орудовали вредители, готовили провал всему руднику. Они в центре рудника устроили пожар… Коллектив Дегтярки дал слово с корнем вырвать всю эту сволочь, которая мешает нам работать…»
Участники совещания приняли обращение к работникам других отраслей промышленности Свердловской области. В обращении говорилось:
«Подлые вредители – японо-германские троцкистско-бухаринские шпионы – протянули свою грязную лапу к медной промышленности, пытаясь сорвать ее работу, подорвать производство меди в нашей стране… Мы обязуемся по-большевистски бороться с тем, чтобы в ближайшее время под руководством славного наркома, ближайшего соратника Сталина, Лазаря Моисеевича, добиться решающих побед и завоевать право рапортовать любимому вождю народов товарищу Сталину, что его указания нами выполнены, что мы даем стране меди столько, сколько ей нужно».
«Совещание закончилось 25 ноября поздней ночью, – пишет С. Парфенов, – нарком наградил всех рабочих-стахановцев отрасли именными часами. А сам, „встреченный долго несмолкавшими овациями“, произнес „яркую заключительную речь“, которая „неоднократно прерывалась аплодисментами“».
Второй раз Каганович посетил Асбест в 1947 году. «Там, понятное дело, встречать члена правительства приготовились отцы города, передовики производства, знатные фронтовики, пионеры, – рассказывает автор. – Когда поезд, наконец, прибыл, из него, вспоминают очевидцы, сперва высыпали дюжие молодцы в одинаковых синих костюмах, адъютант, генерал охраны и лишь после – „сам“. Скупо поздоровался. Взгляд строгий, неулыбчивый, холодный. Осмотрел перрон, встречающих. Прошел вдоль шеренги. Возле Петра Яковлевича Степанова, бывшего в ту пору начальником асбестовского железнодорожного узла, почему-то остановился, и, ткнув пальцем в многочисленные боевые ордена участника войны, обронил:
– Ты зачем эти побрякушки навесил? У меня, может, не меньше, но ведь я их напоказ не ношу…
Все молчали.
Потом началось знакомство с городом, дотошное изучение обстановки. <…>
На следующий день <…> строгий гость проводил „разбор полетов“, подводил итоги своей командировки. Крупный разнос получили почти все. Возникло ощущение, что от Кагановича ничего невозможно скрыть. Кто-то, впрочем, не выдержал – возразил. „Железный нарком“, четко выделяя слова, многим показалось – зловеще, произнес:
– Слушай, стоит мне пошевелить пальцем, и тебя тут же пошлют гнить на Колыму…»
Думал ли Каганович в ту минуту, что пройдет всего десять лет – и те, кто перед ним трепетали в маленьком городе Асбесте, снова увидят его здесь же, но уже совершенно другого – тоже маленького, низвергнутого, униженного.
О предстоящем приезде Кагановича в Асбест знали очень немногие. Накануне первому секретарю городского комитета КПСС Л.И. Свиридову позвонил из Свердловска первый секретарь обкома А.П. Кириленко:
– Как настроение? Ну-ну, не трусь, держись на высоте… Да, вот еще какая штука. Маленкова, сообщника Кагановича, назначили директором Усть-Каменогорской ГРЭС. Он туда приехал, а ему, понимаешь, встречу закатили – с оркестром, буфетом, цветами… Надо же додуматься! Так что давай – официально, по делу, без лобызаний…
Встреча с новым управляющим состоялась в старом двухэтажном здании «Союзасбеста». Вновь процитируем очерк:
«В кабинете главного инженера М.П. Тутова собрались директора всех рудоуправлений, обогатительных фабрик, других подразделений, главные специалисты – всего более 40 человек. Кое-кто из них жив и сегодня и хорошо помнит тот день (к примеру, какого цвета рубашка была на Кагановиче), а главное – те первые слова „железного наркома“, произнесенные им почему-то от третьего лица:
– Ну вот, перед вами Каганович, Лазарь Моисеевич… Да, тот самый, но в ином качестве. Направлен сюда за свои прегрешения. Будем работать. Я вас многому научу, а вы – меня…
Сталинский соратник, одно имя которого вызывало когда-то дрожь и волнение, оказался довольно-таки невысоким, но плотным человеком, не лишенным аристократической наружности. Приехал он сюда не один – Кагановича сопровождал секретарь парткома Министерства промстройматериалов СССР Титаренко.
– Ничего, Лазарь Моисеевич, – угодливо сказал кто-то из присутствовавших в кабинете Тутова. – Мы вас не подведем. Можете на нас рассчитывать».
Они по-прежнему видели в нем вождя. Сталинского соратника. Первого заместителя председателя Совета министров СССР. Поэтому, пишет С. Парфенов, в первые дни и недели пребывания Кагановича в Асбесте народ к нему валил гурьбой – из города, окрестных деревень, из других районов. С шести часов утра возле дома на улице Уральской, 85 собиралась внушительная толпа. Кто с чем: с жалобой на местные органы власти, похлопотать за пенсию или арестованных родственников, с просьбой облегчить бедное житье-бытье, приструнить ретивого чиновника, а иные – просто поглазеть на легендарного Лазаря.
Воистину «храм оставленный – всё храм, кумир поверженный – всё Бог!»
Вскоре, однако, выяснилось, что новый управляющий не знает обыденной жизни. Он, например, не отваживал, наоборот, привечал многочисленных ходоков, зачастивших к нему с жалобами на плохие жилищные условия, коммунальные неудобства, – лихо накладывал резолюцию на очередном заявлении: «Моему заместителю по быту… Товарищу (такому-то) срочно выделить новую квартиру. Каганович». Разумеется, квартиры не давались, откуда ж им взяться, но Кагановичу льстило, что к нему обращаются. Приходы на поклон, смиренные челобитные возвращали ощущение былого могущества.
Уже через месяц после приезда, не успев толком освоиться на новом месте, Каганович взял отпуск и отбыл с женой на юг. Главный врач санатория «Новые Сочи» В.Н. Сармакешев вспоминал:
«Странная это была пара. Попросили с ними в „люксе“ разместить домработницу. Тут же на электроплите варили себе кур на обед, избегая ходить в прекрасную, но общую столовую, которая уже в те времена была оборудована кондиционерами и где получить отварную курицу никакого труда не представляло. Когда же по курортам разнесся слух, что в „Новых Сочах“ отдыхает Каганович, сюда началось оживленное паломничество, что Лазарю Моисеевичу очень нравилось. Он любил рассказывать. Преобладали выражения: „Мы это тогда решили… Мы осваивали…“»
Очерк «„Последняя песня“ Лазаря» полон выразительных подробностей. Выяснилось, например. что соратник Сталина неумело распоряжается в быту деньгами, не ведает им цены и абсолютно беспомощен в магазинах. Скажем, на рынке его не раз надували – за небольшую тарелку ягод драли 30–50 рублей, и Каганович их безропотно отдавал.
Однажды на совещании в тресте, где зашла речь о вредных производствах, управляющий полюбопытствовал: выдают ли рабочим водку?
У подчиненных округлились глаза:
– Что вы, Лазарь Моисеевич, это строжайше запрещено!
– А сало?
– Нет, и сало не получают…
На подобные казусы Каганович реагировал очень спокойно. Что же касается водки и прочих излишеств… Никогда в жизни он не курил и не злоупотреблял спиртным. Квартира в Асбесте у него, вспоминают, была
