Впрочем, и сам следователь не очень старался скрыть от жены, какие обстоятельства вызвали ваш арест.
– Что же нам теперь грозит? – спросил я у следователя, когда допрос кончился.
– Это решит суд, – отвечал он. – Вы сами должны понимать, что за намерение тайно перейти неприятельскую границу по голове не погладят… Придется несколько годков в тюрьме посидеть.
– Ведь мы только намеревались, но не перешли, – пробовал возражать я. Следователь даже рассмеялся от такой изумительной наивности.
– Тогда бы вы были уже не у нас, а у ваших друзей за границей, – совсем весело сказал он.
Возвращались мы в тюрьму вечером, после допроса, в не очень радостном настроении. Мнения в нашей камере по нашему делу разделились. Одни говорили, что мы имели счастье попасть к сравнительно более интеллигентному следователю, чем другие заключенные, и это являлось в их глазах хорошим знаком; другие утверждали, что и следователь, и само дело тут ни при чем, а что главную роль на суде будет играть наше «буржуазное» происхождение. Такого мнения особенно сильно держался бывший офицер Кольцов. Он почти одновременно вернулся с нами, но не с допроса, а из суда, вызванный в тот день в трибунал для разбирательства его дела.
– Ну что, – спросил я его, – надеюсь, можно поздравить?
– Какое там, – раздраженно посмеиваясь, отвечал он. – На пять годов пришили… Бывшему офицеру разве дадут оправдание, и всего-то за три фунта сахару, которого в роте недосчитались. Где за всем усмотришь, говорят, что сам съел. Добро бы было, если бы еще так, а вон красноармейцев – два вагона картофеля, который охраняли, продали, тех оправдали. Нет, нашему брату, да и вам, буржуям, пощады не жди, ко всему придерутся, а нельзя придраться, так выдумают.
День революционного суда для нас наступил так же неожиданно, как и день допроса. В то утро, в самом конце апреля, вызвали в трибунал очень многих, и мы приходились по списку последними. Не без волнения выходил я тогда из своей камеры, сопутствуемый пожеланиями остальных заключенных и моего нового соседа по нарам – кочегара Финляндской железной дороги. За мою давно не бритую, как-то внезапно поседевшую бороду он называл меня добродушно, по-приятельски «отцом».
– Ну, смотри, отец, – участливо желал он тогда мне: – боле к нам не оборачивайся. Штоб быть тебе с женкой да с дочкой на воле… Вот што! Помучили тебя, старика, да и полно!
В Шувалове, куда мы добрались через час, под конвоем, нас ввели в большую комнату школы, где происходили заседания трибунала. Комната эта была разделена решеткой на две части. В одной половине находились школьные скамьи для судимых и для публики, в другой на возвышении стоял стол, покрытый красным сукном. Около него, но внизу, за маленьким столиком, сидела секретарша и что-то писала.
Вскоре дверь соседней комнаты открылась, кто-то громко, даже угрожающе закричал «Встать!», и за столом на возвышении появились трое мастеровых в обычном рабочем, а не красноармейском одеянии. Трибунал назывался «военным», но все члены его были «с воли».
– Объявляю заседание революционного военного трибунала при дивизии открытым, – заявил средний из них, худощавый, желчный, с редкой бородкой человек. – Слушается дело такого-то, – и он, назвав имена двух красноармейцев из моей 7-й камеры, стал резким голосом читать, в чем заключалось их преступление. Оно было несложно. Красноармейцы обвинялись в том, что похитили с поля 3 мешка картофеля и были захвачены крестьянами в то время, когда набивали еще четвертый. Наученные уже опытом других, они оба сейчас же сознались и даже выразили самое красноречивое раскаяние. Трибунал удалился для совещания и через минуту появился вновь. Председатель объявил красноармейцев оправданными и вызвал следующих подсудимых. В таком порядке суд продолжался часов пять. В тот день было много суровых приговоров, но некоторых и оправдали. Последнее относилось главным образом к обвиняемым «из народа».
Впрочем, была и одна семья банковского чиновника, арестованная, как и мы, во время бегства, благодаря провокатору, которую оправдали, отобрав от них деньги.
Наконец дошла очередь и до нас. Мы были последними, и никого, кроме нас и конвойных, в комнате уже не оставалось. Было поздно, сильно темнело, и члены суда, видимо, торопились.
– Мордвиновы Анатолий, Ольга и Мария, – возгласил желчный председатель, бегло просмотрев наше «дело». – Вы задумали тайно бежать за границу; почему на такое преступление вы пошли? – обратился он ко мне.
– Причиной была тяжелая болезнь жены, как указано в докторском свидетельстве, – отвечал я. – Оставаться на верную смерть в Петрограде нам было нельзя…
– А другие, не хуже вас, могут? Сидят спокойно на месте, могли бы подождать и вы. Да какая там болезнь… Знаю ваши хитрости. Хорошо на себе злобу ваших буржуев испытал. Новые порядки ненавидите, к врагам народа захотели бежать. Как же. У белогвардейцев, конечно, лучше.
Председателя перебил член трибунала, сидевший от него справа.
– Скажите, – спросил он меня, – если бы проводник не нашелся, вы все равно бежали бы?
– Нет, – отвечал я, – без проводника нам, наверное, пришлось бы остаться. Мы воспользовались лишь подвернувшимся случаем.
Член суда что-то шепнул председателю.
– Ваше последнее слово, – обратился тот ко мне.
– Прошу освободить от наказания мою больную жену и дочь, – сказал только я и сел на свое место.
– Ну а вы обе что скажете? – спросил он у моей жены и дочери.
– Я одна во всем виновата, – отвечала моя бедная взволнованная Ольга, – это я доверилась проводнику и уговорила мужа бежать… Прошу, если возможно, нас всех освободить.
– Я прошу только одного – спасите моих родителей, – проговорила в заключение тихим голосом и моя малолетняя дочь.
– Освободить! – заговорил желчно председатель, поднимаясь из-за стола, чтобы идти в совещательную комнату. – Если уж таких освобождать, то что и будет…
Мы остались в комнате одни с секретаршей. Она нам показалась добродушной, и мы сейчас же подошли к ней.
– Как вы думаете, – спросил я ее, – что нам предстоит? Председатель как будто был более зло к нам настроен, чем к другим?
– Ничего, – отвечала она, – он всегда такой… ему самому много пришлось перенести… да он решает и не один… отчаиваться вам еще рано… по некоторым признакам у меня хорошее предчувствие. – И добрая женщина сочувственно пожала руку моей жене. – Ну, идите, идите скорее на места, а то они сейчас выйдут…
Но совещание трибунала на этот раз длилось долго. Прошло целых томительных 20 минут или полчаса, когда появился председатель и начал торопливо, с явно слышавшимся раздражением читать решение нашей участи. Слова этого приговора запомнились мне до сих пор. Он гласил: «Революционный военный трибунал при такой-то пехотной дивизии, признав Мордвиновых Анатолия, Ольгу и Марию виновными в предумышленном и тайном переходе через финляндскую границу, постановил: все их имущество конфисковать, а самих за болезнью жены и малолетством дочери от наказания освободить».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
