Читаем без скачивания Ритмы Евразии: Эпохи и цивилизации - Лев Гумилёв

Русские князья господствовали над Причерноморьем, опираясь на крепости Белой Вежи и Тьмутаракани вплоть до середины XI в., когда сюда вторглись половцы. Тогда положение Руси несколько осложнилось, но не слишком и не надолго. Чтобы избежать банальных ошибок, надо учесть некоторые особенности кочевого быта.

Кочевые народы Евразии в средние века выработали две формы социального устройства: орду и племенной союз. Орда – военная организация, где мужчины служили хану. Племенные союзы объединяли свободных кочевников, управлявшихся родовыми старейшинами, и число родовичей не могло расширяться свыше членов рода. Поэтому межплеменная координация была невозможна и силы каждого племени ограничены [94, с.60–63]. Таковыми были торки, печенеги и половцы. Именно поэтому они стали жертвой монголов, создавших в 1206 г. орду, т.е. военную организацию, пополнявшуюся за счет покоренных народов. Только в XIII в. объединенная Степь перешла в наступление против могучих оседлых соседей: Китая, Хорезма и Тангута. Аналогичная ситуация наблюдается в Восточной Европе.

Степные просторы Северного Причерноморья всегда были удобны для развития скотоводства. Поэтому в Восточную Европу переселялись азиатские кочевники: печенеги, торки, половцы и, наконец, монголо-татары. Разумеется, эти миграции были связаны со столкновениями с местным населением – славянами, хозяйство которых базировалось на лесных массивах. Однако кочевое хозяйство не может существовать вне связи с земледельческим, потому что обмен продуктами одинаково важен для обеих сторон. Поэтому мы наблюдаем, наряду с военными столкновениями, постоянные примеры симбиоза. Печенеги осели в Добрудже, где на короткое время, стали союзниками Византии. Торки поселились в правобережье Днепра и поставляли пограничную стражу для киевских князей.

Половцы, наиболее сильный и воинственный народ, после первых столкновений с русичами сделались союзниками черниговского княжества. Даже монголы постарались найти опору в Северо-Восточной Руси. Батый заключил союз с Александром Невским, который стал побратимом его сына Сартака.

И это не случайно. Экономико-географическое единство региона, в котором сочетаются зональные и азональные (речные долины) ландшафты [82], определяло необходимость создания целостной системы, где части не противостоят друг другу, а дополняют одна другую. Разумеется, это не исключало столкновений, тюдчас кровавых, и это-то бросалось в глаза современникам событий. Авторы XII – XVI вв. фиксировали свое внимание на событиях экстраординарных, посвящали им яркие страницы. Но было бы ошибочно не замечать общего фона, который для летописцев и их читателей был настолько очевиден, что они не уделяли ему внимания. Именно поэтому самое пристальное изучение летописных сведений может дать только искаженную картину событий. Однако привлечение широкого материала из истории окрестных стран позволило А.Ю. Якубовскому отнестись критически к банальному пониманию истории Руси и половецкой степи как вечной войне не на жизнь, а на смерть. Еще в 1932 г. он писал: «Русская буржуазная историография, заполненная рассказами о военных столкновениях с половцами, не сумела заметить того факта, что для отношений между русскими княжествами и половецкой степью более характерными и нормальными являются не войны и набеги, а интенсивный товарообмен» [265, с.29].

Действительно, только такая концепция соответствует несомненным фактам, что с X по XII в. функционировали торговые пути из Киева к Черному и Азовскому морям и посреди степи стояли русские города: Белая Вежа на Дону и Белгород в низовьях Днепра. Что же касается постоянных военных столкновений, то они имели место внутри самой Руси, как княжеские междоусобицы [17].

Что же касается политического единства степных народов X – XII вв., то это миф. Постоянные столкновения из-за пастбищ усугублялись институтом кровной мести, не оставлявшей места для примирения, тем более объединения. Степной хан мог скорее найти компромисс с русским князем, считавшим, что «за удаль в бою не судят», нежели с другими степняками, полностью связанными родовыми традициями. Поэтому-то покинули родную степь венгры, булгары и аланы, уступившие место азиатам: печенегам и торкам, которых в Сибирских и Аральских степях теснили куманы (половцы), – именно в то время, когда в Русской земле креп могучий Киевский каганат. Так можно ли думать, что этому суверенному государству могли угрожать разрозненные группы беглецов, тем более что кочевники не умели брать крепости? А набеги и контрнабеги – это малая война, характерная для всех стран Средневековья.

Племенная вражда между печенегами и торками, а также постоянные войны кочевников с Болгарией и Венгрией повели к ослаблению этих нестойких племенных союзов. В 992 г. печенежский набег на Русь кончился их поражением. В 1036 г. Ярослав Мудрый разгромил их так, что западное объединение печенегов распалось. В 1060 г. Всеволод, Изяслав и Святослав Ярославичи, а с ними Всеслав Полоцкий пошли походом на торков, которые, «убояшася, побегаша» на Дунай, и вернулись оттуда с просьбой принять их в подданство, что и было осуществлено.

Несколько более серьезно было появление половцев, но главным образом потому, что оно совпало с обострением междукняжеских усобиц. Действительно, в 1068 г. половецкий отряд в 12 тыс. всадников нанес поражение дружине князей Изяслава Киевского, Святослава Черниговского и Всеволода Переяславского. Святослав Черниговский месяц спустя, имея всего 3000 ратников, разбил этот отряд половцев [239, кн. I, с.354]. Отсутствие на Руси сильной власти, способной координировать огромные силы богатой страны, задержало достижение победы над мобильным, но тоже плохо организованным врагом. Когда же Владимир Мономах навел порядок на Руси и в 1115–1116 гг. перенес войну в степь, половцы были разбиты, расколоты на несколько племенных союзов и нашли себе применение в качестве союзников тех князей, которые нанимали их за плату. «Дикие» половцы остались за Доном и стали союзниками суздальских князей.

Решающую роль в ослаблении половцев сыграло, с одной стороны, их слишком широкое распространение, от Алтая до Карпат, а с другой – широко практиковавшаяся эмиграция: например, в Грузию по приглашению Давида IV уехал хан Атрак в 1118 г. с 20 тыс. воинов. Не реже появлялись половцы в Болгарии, Венгрии и Византии, а множество их продавалось на невольничьих базарах Ирана и Египта, где их превращали в гулямов – гвардейцев-невольников мусульманских султанов. Там они делали карьеру и даже достигали царской власти, как, например, Ильдегиз, основавший собственную династию.

С.А. Плетнева отмечает, что «в условиях почти ежегодно заключавшихся миров и брачных договоров многие половцы начали уже в середине XII в. переходить (часто целыми родами) в христианство. Даже сын и наследник Кончака Юрий был крещен» [211, с.461]. В.Т. Пашуто подсчитал, что, несмотря на рознь русских князей, половецкие набеги коснулись лишь 1/15 территории Руси [207, с.213], тогда как русские походы достигали до Дуная и Дона, приводя половецкие коши к покорности.

Действительно, если бы половцы не капитулировали своевременно, а продолжали бы войну против Руси, то они были бы начисто уничтожены. Телеги, запряженные волами, движутся по степи со скоростью 4 км в час, а по пересеченной местности еще медленнее. Зато русская конница на рысях могла проходить 15 км, а хлынцой (быстрым бегом) – 8–10 км в час. Значит, кочевья были фактически беззащитны против русских ударов, тем более что легкая половецкая конница не выдерживала натиска тяжеловооруженных русских, а маневренность не имела значения при обороне жен и детей на телегах. Наконец, половецкие зимовья не были ни мобильны, ни укреплены, тогда как русские крепости надежно защищали их обитателей, а лес – всегда надежное укрытие для беглецов.

Половецкие ханы были бы глупцами, если бы они не учитывали всех этих обстоятельств. Но они были умны и предпочитали союзы с князьями черниговскими, галицкими и суздальскими против киевских, поскольку те опирались на торков, с которыми у половцев была вражда. Именно поэтому набег Игоря Святославича в 1185 г. оказался для Кончака и Гзы полной неожиданностью, но эта авантюра не меньше удивила русских князей и вызвала всеобщее осуждение за непродуманность и бесперспективность [231].

Лаврентьевская летопись была написана в 1377 г., перед грандиозным разрывом Руси с Поволжьем, который имел следствием Куликовскую битву. Тогда соотношение сил и этно-культурных доминант резко изменилось: православная партия, представленная на Руси Сергием Радонежским, а в Византии – Иоанном Кантакузином и афонскими старцами, выступила против католическо-мусульманского блока, представленного в Литве – Ягайлом, в Константинополе – Палеологами, в Золотой Орде – Мамаем, противником Тохтамыша. Мних Лаврентий учитывал политическую конъюнктуру, но мы постараемся извлечь из его летописи крупицы достоверной информации.