Таким образом, большинство юношей приходят сюда лишь с очень слабыми следами воздействия на них мусульманского книжничества; они приходят сюда, будучи еще в значительной мере цельными, непосредственными натурами, отзывчивыми, наблюдательными, далеко не лишенными природного веселого юмора, всегда готовыми посмеяться и пошутить, когда весело, пожалеть тех, кого жалко.
Поступая же в мадраса, туземный юноша попадал (и попадает) в среду людей, которые стараются, по крайней мере по наружности, думать, говорить и действовать по уставу, заключающемуся в шариате и в дополняющей его духовно-нравственной литературе, силящихся установить точные правила, согласно коим человек должен мыслить и действовать во всех, даже мельчайших случаях его повседневной жизни.
В этом храме мусульманской учености туземный юноша, воспринимая основы мусульманских веро-и законоучения, воспринимая представление о правоверии и неверии, о разрешенном и запрещенном, усваивает также не только умение, но и привычку к напускной вежливости, к искусственно плавной походке, к речи цветистой, вкрадчивой и льстивой. Вместе с тем, готовясь к роли книжника, он, часто незаметно для самого себя, превращается также и в фарисея, чему в значительной мере способствует изучение шариата, тщательно разбирающего, между прочим, вопросы о том, каким образом, не делая прямого нарушения закона, можно обойти ту или другую его статью, (что в шариатной терминологии именуется словом хиля).
Сделавшись таковыми, книжник обыкновенно на всю жизнь оставался верным принципам, воспринятым им в стенах его alma mater, а выходя на арену общественной и государственной жизни, он выступал во всеоружии насадителя в окружающем его обществе доктрин и принципов ислама, во всеоружии яростного гонителя всего того, на чем не лежит печати все регламентирующего шариата, силящегося накрепко заковать в свои цепи ум, душу и совесть правоверного.
Однако же справедливость требует сказать, что, как ни велики были отрицательные стороны деятельности книжников, за ними были все-таки и большие общественные заслуги: они воспитывали туземную толпу в сознательном представлении о совершенной необходимости общественного порядка, законности и сознательной общественной дисциплины. Благодаря им взаимные отношения людей отличались сдержанностью и вежливостью, а многотысячная народная толпа, собиравшаяся в городах во время праздников, не оставляла желать ничего лучшего в отношении благочиния и благопристойности.
Вместе с тем общественное мнение по необходимости, дабы быть мнением истинно мусульманского общества, должно было держать сторону книжников, беспомощно мечась между суровостью принципов, насаждавшихся и поддерживавшихся представителями ортодоксального направления, и небольшой долей либерализма, проводившегося в жизнь некоторыми из ишанов-суфистов, нередко проявлявшими большую склонность критически относиться к букве закона, что в немалой мере, и невзирая на старания ортодоксов, усугублялось широким знакомством значительной части общества с той частью персидской литературы, которая проникнута идеями свободомыслия и даже атеизма.
Таким образом, отрешившись от наших обыденных, иногда несколько узких и не совсем правильных взглядов на способ оценки чуждых и несвойственных нам форм общественной и иной жизни, мы должны будем признать, что ко времени завоевания нами Туркестанского края туземное, сартовское общество стояло уже на относительно высокой ступени общественности и культурности; что у него были уже общественные и иные идеалы, созданные общественным умом на почве сопоставления фактов жизни с учением ислама и с философскими идеями, проводившимися главным образом персидской литературой, издревле находившейся под сильным влиянием суфизма, некогда бывшего учением весьма либерального направления.
Невзирая на тяжесть гнета ханского правительства, с одной стороны, и припертого к стене книжниками общественного мнения – с другой, туземное общество, в течение веков зачитывавшееся персидскими поэтами, издавна привыкло, во-первых, быть очень наблюдательным, а во-вторых, критически относиться ко всем выдающимся и интересовавшим его явлениям общественной и государственной жизни.
Сфера духовно-нравственной жизни
Вряд ли можно сомневаться в том, что во всех вообще человеческих обществах закон (в смысле как его существа, так равно и степени строгости выполнения его требований) всегда играл роль одного из важнейших факторов в деле нравственного воспитания народной массы.
Если же такая роль кодекса несомненна в отношении тех человеческих обществ, где гражданский закон, непрестанно видоизменяющийся под влиянием столь же непрестанной эволюции форм общественной жизни, совершенно отделен от религии и признается всеми не более как продуктом юридического мышления человеческого ума, то эта воспитательная роль закона, конечно, делается неизмеримо большей в таких теократических государствах, как мусульманское, где веро-и законоучения, канонические правила и юридический кодекс слились в одно почти неразрывное целое, где преступление является грехом, а грех преступлением, ибо каждое постановление, каждая статья такого закона признаются основанными непосредственно на Божественном откровении, каковым в глазах мусульман является Коран.
Мусульманские веро-и законоучения изложены в книгах шариата, являющего собой обширный многотомный комментарий к Корану, причем само название шариата, в переводе с арабского, означает – «путь», то есть прямой, вернейший путь к спасению. Малейшее отступление от этого пути делает уже мусульманина грешником.
Наравне с чисто каноническими правилами, касающимися омовений, молитвы, поста и паломничества в Мекку, шариат включает в себе законы о разного рода правах, о договорах, о торговле, о доверенностях, об орошении земли, о вакуфе, о наследстве, об охоте, о браке и разводе, об опеке, о рабстве, о кровной мести, о прелюбодеянии, об употреблении вина, о краже и разбое, о вероотступничестве, о верховной власти, об отправлении правосудия и т. д.
Вместе с тем, во-первых, шариат силится установить взгляд на себя как на учение абсолютно универсальное, дающее ответы на все те вопросы, которые могут возникнуть в уме мусульманина, и притом как на учение вполне законченное и не подлежащее более никаким изменениям или усовершенствованиям, во-вторых, шариат с невероятной подробностью регламентирует массу различнейших обрядностей, требует немедленного выполнения всех устанавливаемых им мелочных деталей. Так, например, несоблюдение одного из правил, установленных относительно времени и места совершения молитвы, одежды, в которой она может совершаться, порядка произнесения молитвословий, совершения поясных и земных поклонов и т. п., с шариатной точки зрения делает такую молитву недействительной. И так во всем.
Стараясь столь мелочно регламентировать по возможности все явления человеческой жизни, шариат подчиняет себе эту жизнь, проникает в ее самые интимнейшие уголки и этим путем закабаляет не только деяния, но даже мысль в воображении верующего мусульманина, причем, сверх всего этого, являет собой учение, развивающее в своих адептах большую нетерпимость к другим религиям.
Эта беспомощность человека толпы, не имевшего возможности ни знать и помнить, ни выполнять всех мелочных требований шариата, человека, на каждом шагу рисковавшего преступить закон, по незнанию его, и вместе с тем вечно трепетавшего тех тяжких кар, которыми шариат грозит за разного рода закононарушения, – эта беспомощность человека толпы, во-первых, заставила последнего приспособляться к тягостным для него условиям, то есть, делая вид ревностного исполнителя закона, в действительности исполнять очень немногое, наиболее удобоисполняемое; а во-вторых, та же беспомощность явилась в свое время причиной непомерного размножения книжников.
Помимо того, что профессиональные интересы книжников побуждали их сделаться вместе с тем и полуофициальными инспекторами народной нравственности, издавна установился еще и инспекторский надзор общественного мнения, надзор тем более тягостный и грозный, что участие в нем принимали все, от мала до велика, не брезгая притом даже и такими вспомогательными средствами, как дымовые отверстия в крышах и щели в глинобитных стенах.
В этом отношении все были против всех, и это делалось только ради ограждения самого себя, каждого порознь, от возможности быть заподозренным или уличенным в преступном игнорировании требований шариата и уставных общественных приличий или хотя бы лишь в индифферентных отношениях ко всему этому. Каждый многое преступал и игнорировал, но тщательно скрывал это, даже от членов своей собственной семьи, стараясь вместе с тем казаться ярым столпом правоверия, много и громогласно разглагольствуя о несомненной необходимости строго исполнять все мельчайшие требования Божественного закона.
