втрое сильнее. Теперь они не боятся галлов и испытывают такое же высокомерное презрение к ним, как к другим варварам.
— Мы не варвары, — сказал Махарбал. — Их история отличается от нашей.
— Пирр Эпирский тоже сражался здесь...
— Но ты не Пирр, — оборвал его Махарбал. — Он завоевал победу, но не понял, как использовать ее. Оба случая говорят об одной и той же ошибке.
Ганнибал снова посмотрел на него — на этот раз с укором, как к чужаку, который вступил в разговор без приглашения. Однако через миг он будто бы узнал его и ответил ему с усталым терпением:
— Пирр громил римлян на поле боя. Этим он заслужил мое уважение. Он снова и снова оказывался победителем. Но ему не удалось обрести опоры в Италии. Выигрывая битвы, он проигрывал в стратегии. Рим порождал солдат с такой скоростью, как будто он был Гидрой, мгновенно отращивающей головы. Пирр просто не понял, что превосходство противника заключалось в постоянном пополнении армии. Не потому что женщины Рима рожали много детей, а потому что их мужчины использовали население других городов. Почувствовав опасность, они направляют призывы к муниципальным городам, колониям и союзным странам. Вот кто дает им силу. Сруби эти головы, и картина изменится. Пирр потерпел поражение, потому что он не изолировал римлян. Единственно правильный способ заключается в полном разрыве их связей с соседями. Блокируй Рим от остального мира, и он превратится в обычный город, не хуже и не лучше остальных. И тогда любые народы — а не только сыны Карфагена — смогут поступить с ним так, как он давно заслуживает. Рим окажется самым ненавистным местом в мире. Сегодня, Махарбал, эта истина так же верна, как и в тот день, когда я впервые объяснил ее тебе. У меня нет сомнений. Я сражаюсь с Римом умеренными силами, но использую лишь те удары, которые находят уязвимую плоть.
Он поднял руку и взмахом ладони рассек воздух, словно лезвием клинка. Затем, вспомнив о теле друга, командир вновь принял скорбную позу.
— У меня от этого разговора разболелась голова. Джемел, твои люди нашли убитого консула?
— Нет. Наверное, его уже раздели лагерные мародеры.
— Продолжайте искать. Офицер такого ранга заслуживает почетных похорон, даже если он был глупцом. И проследи, чтобы с пленными союзниками Рима обращались хорошо. Я поговорю с ними завтра утром. Я отошлю этих воинов по домам, чтобы их народы стали нашими друзьями, а не противниками. Обеспечь галльские отряды отборной пищей, вином и ломтями жареного мяса, которое они любят больше всего на свете. И еще, Джемел... Перед рассветом принеси мне точные цифры потерь с обеих сторон.
Когда секретарь ушел, Мономах высказал свою точку зрения:
— Боги тоже заслуживают похвалы за нашу победу. Мы должны совершить жертвоприношение. С твоего разрешения, командир, я выберу сотню римлян из числа плененных солдат. Мы подвергнем их пыткам по старым правилам, а затем принесем в жертву...
— Нет! Вчера мы уже принесли огромное количество жертв. И разве этот человек, который лежит сейчас передо мной, не жертва для богов войны?
Его слова не тронули Мономаха.
— Ты же знаешь, что я поклоняюсь Молоху. Я чувствую его голод. Битва не насытила его.
— Не говори мне о нем!
— Во времена твоего отца мы...
— Перестань!
Ганнибал вскочил на ноги.
— Неужели мои генералы сошли с ума? Здесь не будет жертвоприношений! Мы не пойдем на Рим, и это не время моего отца! Ты остаешься советником до тех пор, пока я терплю тебя, а мое терпение уже кончается. Оставь меня в покое! Ивы тоже! Все! Уходите!
Мономах без слов повернулся и вышел вместе с другими офицерами. Магон тоже собрался покинуть палатку, но Ганнибал задержал его взглядом. Когда братья остались наедине, командующий спросил:
— Почему мое сердце так встревожено? Я мог бы радоваться победе, но вместо этого чувствую, будто мне на плечи взвалили новое бремя. Я мог бы чествовать генералов похвалой, но почему-то выискиваю в них недостатки. Я столько лет желал римской крови, однако больше не хочу таких побед. Магон, когда я смотрю на лицо Бостара, то вижу в нем тебя или себя.
— Я понимаю твои чувства, — тихо ответил Магон.
— Эта победа не искупает его смерти. Я сделал бы все, чтобы вернуть его. Как странно, брат. Мне так хотелось победить врага... А теперь, в скорби и трауре, я отдал бы свою победу, лишь бы мой товарищ был жив.
— Подобные речи не приведут ни к чему хорошему, — сказал Магон. — Ты не должен думать о последующих битвах как о новых Каннах. Тебе не следует взваливать на себя весь груз ответственности. Мы просто приблизили конец войны. Мир больше не увидит другого такого побоища. И это твоя заслуга. Бостар не изменил бы результата битвы.
Ганнибал сжимал край погребального стола до тех пор, пока кончики его пальцев не побелели.
— Я не знаю, о чем думает сейчас Бостар. Хвала богам, я одержал победу. Это дело моих рук, но иногда мне кажется, что я скачу вперед по трупам солдат на омерзительном чудище, которого мне трудно описать словами. Шестьдесят тысяч мертвых! Порой я спрашиваю себя: кто лучше служит Молоху — Мономах или я?
Ганнибал отмахнулся от зловещей мысли и прижал ладонь к щеке, стараясь удержать нервный тик, который то напрягал, то расслаблял его лицевые мышцы. За пару прошлых недель Магон уже не раз замечал этот тик. Он не тревожился о нем, потому что в те моменты лицо брата лишалось знакомых черт и превращалось в маску гнева. Один из факелов начал трещать. Капли горящего масла шипели в огне. Магон повернулся и посмотрел на Ганнибала.
Когда треск факела снова нарушил торжественную тишину, он сказал:
— Ты удивляешь меня, брат. Неужели ты сожалеешь о победе в момент наивысшей славы?
— Я ни о чем не сожалею, — ответил командир. — Это что-то другое. Я не могу найти нужных слов, чтобы выразить мои чувства. Даже боги, в честь которых мы сражаемся, советуют нам не думать постоянно о войне. Вспомни Энатх. После смерти Яма она устроила пир в честь Ваала. Когда боги собрались в ее дворце, она закрыла дверь и начала убивать всех и каждого. Она верила, что должна убить всех богов, потому что в предыдущей войне они предали Ваала. Ты помнишь, кто остановил
