Она не отвечала, и Хаэмуас потянул ее туда, где в полумраке комнаты виднелась гладкая просторная постель, а руки его уже нащупывали бретели, удерживающие на плечах платье, от пота прилипшее к коже на животе и бедрах. Он стягивал с нее одежду, а она подняла руки и, издав сдавленный звук, похожий одновременно и на смех, и на глубокий вздох, наклонилась к нему, прикрыв руками полные груди, с которых он с жадностью срывал покровы.
Больше не было места сдержанности. Отдернув ее руки от груди, он направил ее ладони себе между ног, туда, где этого так ждал его напрягшийся член. Она стала нежно его поглаживать, а Хаэмуас губами схватил ее сосок. Они упали на постель. Табуба закрыла глаза и тихо стонала, страстно отзываясь на его ласки, на касания языка и рук, и от этих глухих, сдавленных звуков его желание разгоралось все сильнее. «Тот сон, – бессвязно думал Хаэмуас, когда она крепко вцепилась рукой ему в плечо. – Сад… Женщина, прячущаяся за деревом… Она звала меня? И я проснулся тогда, охваченный желанием, налитый соками, до боли, до предела переполненный предвкушением торжества и блаженства…» Он поднял к ней лицо, ища ее податливые губы, замер на мгновение, пристально всматриваясь в глаза Табубы.
– Я люблю тебя, Табуба, – прошептал Хаэмуас. – Ты – моя сестра, мое наваждение, страсть моего сердца, желанный мой плод. Я люблю тебя.
Она пробормотала что-то ему в ответ, но так тихо, и так жадно ее губы искали его рот в страстном порыве, что Хаэмуас не мог разобрать ни слова. Вдруг черные глаза Табубы широко распахнулись, она улыбнулась.
– Возьми меня, Могучий Бык, – громко произнесла она.
Этот титул принадлежал всякому фараону, и Хаэмуасу тоже судьбой было предназначено носить это звание, но сейчас значение этих слов было столь густо окрашено страстью и желанием, несло в себе огонь власти и мужественности, что, услышав их, Хаэмуас был почти готов извергнуть свое семя. Он почувствовал, что не может больше видеть эту томную, всезнающую улыбку, не может просто смотреть на прекрасное лицо, разгоревшееся от неги и томления.
С неистовыми словами он схватил женщину за бедра и, бросив на живот, вошел в нее сзади со всем жестоким напором, ничуть не заботясь о ее ощущениях. Этот порыв высвободил дремавший в нем поток дикарской силы, и любовное соитие он завершил как настоящее насилие, вбивая свой член в ее тело и при каждом движении изрыгая громкие проклятия.
Хаэмуас пришел в себя. Он лежал рядом с Табубой, тяжело дыша, и пот стекал по его телу ручьями, оставляя мокрые пятна на измятых простынях. Она полулежала рядом, опираясь на согнутый локоть, и по-прежнему улыбалась ему, но чуть слабее, чуть задумчивее. Он не стал просить у нее прощения.
– Я буду часто приходить и овладевать тобой, – коротко бросил он, сразу вспомнив, что только что нарушил запрет, налагаемый соблюдением траура. – Ты будешь рада этому, Табуба?
– Да, – произнесла она одно только слово, но оно подействовало на него как дурман, и Хаэмуас почувствовал, что снова вожделеет эту женщину. Он знал, что не переставал испытывать страстного желания даже в самый пик экстаза, что соитие не приглушило лихорадку желания, нещадно сжигавшую все его существо. Словно многие недели он принимал сильное возбуждающее средство, затуманившее его рассудок и обострившее до предела его чувственный аппетит, и теперь это безудержное желание не угасало даже в момент полного обладания ею. «Могучий Бык, – думал он, вновь охваченный жадными языками пламени при виде ее черных волос, потными завитками прилипших к шее, при виде струйки пота, стекавшей меж грудей, при виде ее распухшего, искусанного рта. – Могучий Бык, – стучало у него в мозгу, – Могучий Бык…» И вдруг мрачные картины недалекого будущего с убийственной ясностью встали перед его мысленным взором, так что он застонал и закрыл глаза. Она не произнесла ни слова, не шевельнулась, и скоро Хаэмуас быстро поднялся, собрал свою одежду и вышел прочь.
На поиски брата у Шеритры ушло много времени. Она обыскала весь дом и сад, ей становилось все жарче, досада росла. Больше всего ей хотелось сейчас посидеть где-нибудь под деревом и отдаться печальным мыслям о постигшем ее разочаровании, а разыскивать брата послать слугу, но ей не хотелось, чтобы Гори знал, что она специально его ищет.
Наконец ей пришла в голову идея. Приказав Бакмут возвращаться к себе в покои, сама она направилась к причалу. На этот раз она обогнула дом с северной стороны, с трудом пробираясь через груды строительного мусора. Повернув за угол, девушка чуть не упала, наткнувшись на аккуратно сложенную стойку новых кирпичей, выложенных для просушки на солнце. Уже вполне четко прорисовывались очертания возводимой пристройки. Там, где прежде привольно раскинулся тихий северный сад, теперь в тени навеса стоял отцовский архитектор, склонив голову к своим планам и чертежам, разложенным перед ним на столике. Рядом с ним толпились еще несколько человек, в которых Шеритра признала старших рабочих. Они ждали распоряжений.
На мгновение Шеритру захлестнула ярость, глубочайшая ненависть к Табубе, пока она стояла там, глядя из-под руки на разоренный сад, однако она быстро справилась с этим чувством, печально улыбнулась, тряхнула головой и отогнала недовольство. Те, кто стоял под навесом, подняли головы, почувствовав ее присутствие, и приветствовали ее поклоном, она же, не обращая на них внимания, гордо проследовала дальше, туда, где обсаженная кустами дорожка вела к речному причалу.
Не доходя до берега всего несколько шагов, она резко свернула с тропинки и стала продираться сквозь колючие, иссушенные жарким солнцем кусты, позади которых открывалось небольшое чистое пространство, выходившее к реке. Здесь рос тростник, местами попадались небольшие островки заболоченной земли, а Шеритра все шла вперед, туда, где, еще чуть подальше и от причала, и от речного берега, открывалась небольшая поляна, на которой они с Гори имели обыкновение прятаться и тайком наблюдать за тем, как приезжают и уезжают гости, или просто бездельничать в жаркие дневные часы, пока стражники и нянюшки не могли их доискаться. Ни Гори, ни она сама уже многие годы не посещали это место, но Шеритра знала, что поляна не заросла кустарником и что Гори окажется именно там – он будет сидеть, обхватив руками колени и пристально всматриваясь в речную гладь, мерцающую сквозь просветы в зарослях тростника.
И конечно же, уже пробираясь сквозь кусты, она заметила, как впереди мелькнуло что-то белое. Еще через секунду она усаживалась на землю подле брата. Он сидел на циновке, рядом стояла фляга с пивом и обкусанный кусок черного хлеба, намазанный маслом. Над хлебом уже усердно трудились муравьи, но Гори ничего не замечал. Он поднял взгляд на Шеритру, и ей с большим трудом удалось сдержать возглас испуга и изумления, когда она увидела, во что он превратился. От Гори остались кожа да кости, под глазами залегли темно-лиловые тени. Волос давно не касался гребень, одежду никто не стирал.
