Однако это было не так. В ее движении все-таки была определенная цель. Джеана не лукавила перед самой собой ни сегодня, ни в другие ночи и знала, куда направлены ее шаги, какими бы неспешными они ни были и какими бы извилистыми путями ни вели ее по городу. Она не могла бы утверждать, что радуется этому и что у нее легко на сердце, но сердце ее билось все быстрее, и как врач могла, по крайней мере, без труда поставить диагноз.
Она встала с последней скамьи, свернула за угол и зашагала вдоль дворца, по улице, на которой стояли красивые особняки. Проходя мимо элегантных фасадов, она увидела, как дверь одного из домов закрылась за какой-то парой. Она мельком заметила поводок. Он ей о чем-то напомнил, но потом мысль ускользнула от нее.
И таким образом она очутилась перед очень большим зданием. Вдоль стен были укреплены факелы на равном расстоянии друг от друга, но не было почти никаких украшений, а окна наверху все были темными, кроме одного, и эту комнату она знала. Джеана встала у стены из шершавого камня на противоположной стороне улицы. Теперь она не замечала идущих мимо нее по площади людей, она смотрела вверх, на самый последний этаж этого здания, на одинокое освещенное окно.
Кто-то не спал и был один в столь поздний час.
Кто-то писал на только что купленном пергаменте. Не условия выкупа, а письма домой. Джеана смотрела поверх чадящих факелов, проплывающих мимо и укрепленных на стенах, и старалась понять и принять то, что творилось в ее душе. Над ее головой голубая луна заливала ночь своим сиянием, освещала улицу и всех людей на площади. Серебристая белая луна только что взошла. Она видела ее на озере. Здесь ее не было видно. По учению киндатов, белая луна означала ясность; голубая луна символизировала загадку, тайны души, сложность желаний.
Невысокий мужчина, смешной в русом парике и с густой русой бородой уроженца Карша, пошатываясь, прошел мимо нее. Он нес на руках длинноногую женщину под чадрой мувардийки из пустыни. «Опусти меня на землю!» — воскликнула женщина, но это прозвучало неубедительно, и она рассмеялась. Они миновали улицу, освещенную факелами и луной, свернули за угол и исчезли.
У двери в казарму должен стоять часовой. Солдат, который вытащил одну из коротких соломинок и часть ночи должен провести на дежурстве, сетуя на судьбу. Кто бы это ни был, он бы ее пропустил. Они все ее знают. Она может назвать себя, и ей позволят войти. А потом она поднимется на первый этаж по винтовой лестнице, потом на второй и выше, а потом пройдет по темному коридору и постучит в последнюю дверь, за которой горит свеча.
Ей ответит его голос, в котором не будет тревоги. Она назовет свое имя. Он встанет из-за стола, оторвавшись от письма домой, подойдет к двери и откроет ее. Глядя снизу вверх, в его серые глаза, она шагнет в его комнату и снимет маску наконец, и найдет при ровном свете этой свечи… что?
Святилище? Убежище? Место, где можно спрятаться от той истины, что таится в ее душе сегодня ночью и во все остальные ночи?
Стоя на улице в одиночестве, Джеана слегка покачала головой, а потом неосознанно, пожала плечами. Это движение было знакомо всем, кто ее хорошо знал.
Она расправила плечи и глубоко вздохнула. В Рагозе карнавал. Время прятаться от других, возможно, но не от себя самой. Важно было прийти сюда сегодня, осознала она. Постоять, глядя снизу на это окно, и представить себе, как поднимается она по винтовой лестнице к человеку, сидящему в той комнате. Важно осознать истину, какой бы трудной она ни была. А потом, сделав это, важно было повернуться и уйти. На этот раз действительно отправиться бродить наугад. Одной, в лихорадочном кипении ночных улиц, снова пуститься на поиски или, точнее сказать, ожидать, когда ее найдут.
Если только этому суждено случиться. Если где-то между луной, светом факелов и темнотой это произойдет.
Когда она отошла от каменной стены и повернулась спиной к слабо освещенному окну высоко наверху, еще одна фигура отделилась от тени и пошла за ней.
А третья фигура последовала за второй, оставаясь не замеченной на шумных улицах Рагозы, и этот танец, один из столь многих в ночной круговерти и в этом грустном, сладком мире, начался и двинулся к своему завершению.
Она стояла у дворца, глядя, как два жонглера бросают друг другу огненные колеса, когда у нее за спиной раздался голос.
— Мне кажется, у вас моя фляга с вином. — Голос звучал тихо, приглушенный маской; даже сейчас у нее не было полной уверенности.
Она обернулась. Это был не олень.
Перед ней стоял царственного вида лев с золотистой гривой. Джеана замигала и отступила назад, натолкнувшись на кого-то. Она уже протянула руку к бедру за кожаной флягой, но теперь снова опустила ее.
— Вы ошибаетесь, — сказала она. — У меня действительно есть чужая фляга, но ее мне оставил олень.
— Это я был оленем, — произнес лев тоном оракула. Голос его изменился. — Могу вас заверить, что больше никогда им не буду.
Что-то знакомое было в его интонациях, невозможно ошибиться. Наконец-то, теперь она была уверена. И сердце ее забилось быстро и сильно.
— А почему? — спросила она, стараясь говорить ровным голосом. Она была благодарна темноте, неверному, мерцающему свету, собственной маске.
— Из-за маски оленя возникает настоящий хаос в дверях, — ответил лев. — И я в конце концов понацеплял на рога полным-полно смехотворных вещей, просто мимоходом. Шляпу. Флягу. Один раз — факел. Чуть было не поджег себя.
Она невольно рассмеялась. Голос снова изменился.
— Уже поздно, Джеана, — сказал человек, который, кажется, все же нашел ее этой ночью. — Возможно, даже слишком поздно, но не пройтись ли нам немного вместе, тебе и мне?
— Как ты меня узнал? — спросила она, не отвечая на вопрос, не задавая более трудного вопроса, которого он ждал. Еще рано. Еще слишком рано. Ее сердце стучало так громко. Она ощущала его биение, как барабанную дробь в темноте.
— Я думаю, — произнес Аммар ибн Хайран из Альджейса очень медленно, — что я узнаю тебя даже в совершенно темной комнате. Думаю, я узнал бы тебя где угодно, лишь бы ты была рядом. — Он помолчал. — Тебе достаточно этого ответа, Джеана? Или его слишком много? Скажи!
Она впервые за все время их знакомства услышала в его голосе неуверенность. И от этого, больше, чем от чего-либо другого, задрожала.
— Почему слишком поздно? — спросила она. — Голубая луна еще высоко. Ночь еще не закончилась.
Он покачал головой. И не ответил. Она услышала за спиной смех и аплодисменты. Жонглеры показали что-то новенькое.
Ибн Хайран сказал:
— Дорогая моя, в свое время я был не только оленем на карнавале.
Она поняла. Несмотря на все его остроумие, насмешку и иронию, он всегда был великодушен и отдавал должное ее уму. Она честно ответила:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
