– Войникс! – обрадовался Даэман. – Теперь не надо шагать к соньеру – закажем одноколку и…
Существо резко втянуло манипуляторы, с тихим щелчком обнажило блестящие лезвия – и ринулось в наступление. Закованная в железо и затянутая в кожу фигура пользовалась при беге всеми четырьмя конечностями, напоминая мерзкого паука.
Молодой коллекционер, оказавшийся первым на пути спятившей твари, остолбенел от ужаса, однако та мчалась мимо, избрав для себя иную жертву – Сейви.
Вечернюю тишину растерзал грохот.
РРРРРААААЗЗЗССССССС!
Как будто по булыжной мостовой протащили деревянные весла.
Ближайшая стена брызнула фонтаном обломков штукатурки. Войникс отшатнулся и рухнул на дорожные камни. Еврейка выступила вперед, прицелилась из пистолета и еще раз выстрелила.
Панцирь и стальной капюшон существа изрешетили дюжины дробинок; правая рука словно замахнулась на людей. Новый удар оторвал ее от тела и отбросил во мрак. Собрав последние силы, войникс поднялся на ноги; уцелевшее лезвие по-прежнему грозно вращалось.
Старуха нажала спусковой крючок. На сей раз тварь почти разодрало пополам. По улице и стенам домов расплескалась молочно-голубая жидкость. Изувеченный противник повалился, содрогнулся всем телом и замер.
Мужчины опасливо приблизились к поверженному существу, стараясь обходить блеклые синеватые лужицы. Надо же: второй уничтоженный на их глазах войникс – и это за два дня!
– Идем, – напомнила Вечная Жидовка, заменив обойму. – Неровен час, нагрянут остальные. Выбираемся отсюда, пока не поздно.
С улицы друзья свернули в проулок, потом протиснулись в какую-то щель между домами, которую и проулком-то не назовешь, очутились на просторном и пыльном дворе, откуда, нырнув под каменную арку, вышли во дворик поменьше.
– Быстрее, – шепотом выдохнула Сейви.
Внешние ступени одного из домов вывели беглецов на кровлю заброшенной террасы, укрытую дюнами вековой пыли; у стены между разбитых окон стояла подгнившая деревянная лестница. По ней друзья выбрались на крышу.
– Зачем это нужно? – прошипел Харман, очутившись на холодном ветру. – Мы же хотели бежать к соньеру!
– Я его вызову сюда, – ответила Вечная Жидовка.
Присев почти на краю, она включила общую сеть и осторожно прикрыла мерцающий экран свободной ладонью. Девяностодевятилетний спутник опустился рядом.
Собиратель бабочек остался стоять. Приятно было освежиться после душных переулков да нагретых за день мостовых. И к тому же сверху открывался довольно занятный вид. По правую руку взмывал к небесам гигантский луч, заливая бледным сиянием улицы, арки, купола и крыши города, лишенного собственных огней. Над головой высыпали первые звезды.
Еще по дороге Сейви поведала спутникам название обнесенного стенами холма, откуда теперь вырывался яркий столб света, – Харам-эш-Шариф, или Храмовая Гора. Купольные постройки у подножия Третьего Храма оказались мечетями – Омара и Аль-Акса.
Внезапно пронзительный, усиленный микрофонами крик раздался в ночи:
– Итбах-аль-Яхуд!
Звуки доносились откуда-то позади, отзываясь резким эхом в лабиринте переулков, которые отделяли путешественников от соньера.
– Итбах-аль-Яхуд!
Старуха встрепенулась.
– Это еще что? – с присвистом зашептал Харман. – Войниксы не разговаривают!
– Верно, – сказала Вечная Жидовка. – Вы слышите старинный призыв к молитве. Здесь в каждой мечети установлены автоматизированные муэдзины.
– Итбах-аль-Яхуд! – Визгливый, назойливый голос продолжал оглашать окрестности Иерусалима. – Аль-джихад! Итбах-аль-Яхуд!
– Проклятие! – Сейви посмотрела на экран у запястья. – Вот почему дистанционное управление не работает.
– А что?
Мужчины придвинулись к ней и вгляделись в мерцающее изображение. Зеленоватая картинка ночного видения показывала место высадки – каменистую долину, западную стену и соньер, окруженный сворой войниксов. Твари всей своей тяжестью кидались на летучий диск, колотили по нему булыжниками, нагромождали сверху громадную кучу камней.
– Они повредили защитное поле, – прошептала старуха. – Соньер не прилетит за нами.
– Аллаху Акбар! – вопил город на все голоса. – Итбах-аль-Яхуд! Итбах-аль-Яхуд!
Забравшись на вершину крыши, троица огляделась. На мгновение кузену Ады почудилось, будто улицы содрогаются, дробятся, рушатся в отраженном голубом блеске. Да нет же, дошло до него, просто в Иерусалиме невиданное нашествие тараканов, а может, пауков. Полчища насекомых наводнили мостовые, купола, крыши, яростно устремляясь на свет. Или… Постойте-ка! Даэман прикинул расстояние. Если отсюда твари кажутся такими мелкими, то на самом деле это… войниксы?!
– Итбах-аль-Яхуд! – надрывались повсюду механические глотки. Храмовая Гора гулко отзывалась на клич, ничуть не приуменьшая его резкой въедливости.
– Что они хоть орут-то? – поморщился коллекционер.
Сейви неотрывно смотрела на многотысячные волны «насекомых», облитые холодным пламенем луча. Они зловеще надвигались на путников по крышам и узким, кривым переулкам. Вот уже враги совсем близко, в паре кварталов. Вот уже до ушей доносится скрежет лезвий о черепицу и топот жестких манипуляторов по булыжной дороге…
Старуха медленно повернулась к спутникам – еще никогда ее лицо не выглядело таким уставшим от этого мира.
– Итбах-аль-Яхуд, – вполголоса повторила она. – Смерть евреям.
32
Ставка Ахилла
Придется убить Патрокла.
Эта мысль приходит, точно шепот, откуда-то извне, в тихой ночи, когда я лежу без сна в мирмидонском лагере, в ставке Пелида, упакованный в дряхлую плоть Феникса.
Патрокла придется убить.
Я еще никогда никого не умерщвлял. Господи боже, в колледже я выступал против бойни во Вьетнаме; даже нашу собаку – семейную любимицу – усыплять отвозила жена; профессор Хокенберри слыл отъявленным пацифистом всю свою ученую жизнь. Боже, да я руки ни на кого не поднимал!
И все же убить Патрокла придется.
Это единственный выход. А я-то надеялся уломать вояк при помощи риторики; думал, что правильные слова убедят мужегубителя пойти на встречу с Гектором, подписать мирный договор, зарыть топор войны…
Ага, если только с размаху – и в твой череп, болван.
Желание Ахилла променять бесконечную славу на долгую жизнь, полную удовольствий, способное поразить воображение любого схолиаста, на поверку оказывается вполне логичным. Для Пелеева сына честь по-прежнему дороже всего, вопрос в том – какая? Порешить Приамида и пасть от его руки? Нет уж, увольте. Многоумный Одиссей, этот совершенный оратор, не жалея красок, расписывал почет, которым покроется быстроногий после смерти в глазах современников и бесчисленных грядущих поколений. Однако Лаэртид не учел самой малости: Ахиллеса не интересует чужое признание. Он должен быть героем в собственных глазах. После публично нанесенного оскорбления воин перестал видеть что-либо героическое в том, чтобы сражаться с врагами Агамемнона и Менелая, а тем более умереть ради их блага. Поэтому Пелид скорее отплывет к родным берегам и доживет свои годы, как заурядный смертный, навеки лишившись возможности войти в плеяду прославленных витязей истории за двадцать веков до принца Хэла и Азенкура, чем поступится хотя бы крупинкой собственной чести на кровавых долинах Илиона.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
