1927
ЧЕРНЫЙ ПИОН
“Кличка — Черный Пион. Отец — Телий. Мать — Тин. Место рождения — город Токио, район Акасака-Аояма, квартал №5, дом №15, Ватанабэ Юкико”.
— Почему это белую собаку назвали Черным Пионом?
— Из-за ушей. Посмотри внимательно. Видишь? У него левое ухо похоже на черный пион.
— Ну-ка?
Художник приподнял собачью мордочку. Щенок стал карабкаться по груди. И вдруг стал лизать его в губы.
— Смотри-ка, какая умненькая. Первым делом до мужских губ добралась. Да ты прямо развратница какая-то.
— Это мальчик.
— Мальчик?
Юкико зарделась. Он вспомнил, как она целовала его. И теперь щенок, который своим шершавым языком прикоснулся к его губам, показался ему симпатичным.
“Я специально не стала писать, что это мальчик!” — сказала она, вновь доставая свидетельство о рождении из пакетика, привязанного к ошейнику. “У него прекрасная родословная”, — сказала она и осеклась. Потому что у сына, которого она родила от этого мужчины, такой родословной не было. “Какая разница — мальчик это или девочка? Пусть это будет просто счастливая собака. Поэтому я не стала указывать пол. Понимаешь, Пиончик?”
— Ухо у него, может, и правда на пион смахивает. Только у твоего Пиона всего один лепесток.
— Что же, тогда у него ушко на пион и не похоже вовсе?
— Да, имя у него славное. Только одним махом его не выговоришь. Черный Пион, Черный Пион... Не выговаривается. “Черный” здесь как-то ни к чему. Может, просто Пион?
— Пиончик, Пиончик!
— Да не Пиончик, а Пион-Пион!
— Ну что, возьмешь его?
— Возьму, что поделаешь. Мы ведь уже подобрали двух дворняг. Сейчас спят, наверное, под верандой. Недавно жена пошла в табачную лавку, ее еще такая чистенькая старушка держит. А собаки за женой тоже увязались. Старушка ей и скажи: какие симпатичные, вы уж, мол, обращайтесь с ними по-людски. А жена и говорит: я их каждый день кормлю. Старушка тогда ей поклонилась, спасибо, говорит. Тут и другая бабушка из-за прилавка вышла, стоят обе и кланяются. Оказывается, хозяин собак этих бросил, когда в Камакура переезжал. А они тут по помойкам слонялись. Грязные, худые, глаза злыми стали и жалкими. Их отовсюду гоняли. И другие бездомные собаки тоже их не жаловали. У них ведь в стае свои порядки. И все они на наших собак скалились. А когда мы их к себе взяли, то им на улицу уже и не выйти стало. Мальчишки стали в них камнями бросаться. С самыми отпетыми жена чуть не подралась. А та старушка из табачной лавки тоже жалела их, вот потому и растрогалась.
— Ладно, про тебя я знаю, что ты собак любишь. А жена-то твоя как?
— Да и она, вроде, тоже любит, только у нас дворняги, а не аристократы.
— А она поздно вернется?
— Кто, жена? Она сейчас должна в дансинге быть. Уговаривает одного старого клиента мою картину купить. Я ей сказал, что вы в Китай работать уезжаете, она и всполошилась — надо, говорит, долг отдать. Вообще-то и я целый день бегал, перед тобой вернулся.
— Она что, совсем не понимает, что происходит? Конечно, я к тебе сегодня в первый раз за два года пришла, когда ее дома нет. Причем ведь без всякого приглашения. Вот мы с тобой в мастерской и порисовали...
— Да ты знаешь, она ведь тогда и деньги на нашу свадьбу от тебя с радостью взяла. Хвалила тебя. Хоть и знала, что ты моей любовницей была. С тех пор ничего не изменилось.
— В любом случае времени забрать долг у меня уже нет. Я же завтра утром уезжаю. Если она щеночка возьмет — и на том спасибо.
Щенок спал у него на коленях. Он погладил его по голове. Щенок приоткрыл щелочки глаз, взглянул на него и недовольно тявкнул — не мешайте, мол, мне спать. От прикосновения к длинной шелковистой шерсти сердце его дрогнуло — любовь большого к маленькому. Наверное, Юкико принесла этого щенка, чтобы он помнил об их ребенке.
— Ладно, пошли в дансинг. Может, ей удалось хоть сколько-то денег раздобыть.
— Я совсем не против увидеть ее. Только мне о деньгах говорить не хочется.
— Понимаешь, она же сейчас себя ощущает бездомной собакой, которая к кухне подошла и хвостом виляет. Пойдем уж.
Художник поднялся. Достал из кармана целый ворох каких-то ненужных бумажек и положил их на птичью клетку. “На новый год обязательно куплю мусорную корзину”.
Сброшенный с коленей щенок спросонья пошатывался. Потом вдруг подпрыгнул и уцепился ему за рукав.
— А что с этим делать? Одного жалко оставить, а в электричку не пустят. Может, раскошелишься на такси?
В машине щенок занялся тем, что стал грызть сумку Юкико.
— Ты должен твердо сказать жене, что вы расстаетесь. И все будет хорошо. Такой исход все теперь считают за самый лучший.
— Все? И что значит “теперь”?
— Она же все время чувствует свою уязвимость, вот что я имею в виду. Когда мы с тобой жили, ты работал, а я дома сидела. Вот поэтому мы с тобой и расстались.
— Ты хочешь сказать, что лучше было бы, чтобы не работал я?
— Да нет. Мне с тобой хорошо было. Просто я чувствовала себя чересчур зависимой, потому и злилась. Я ведь собак в постель беру. Каждый вечер. И Пиончика, и его мать. Вот и я была как собаки, которых в постель берут.
— А как они у тебя на горшок ходят?
— Когда этому писать надо, Тин меня будит, за ночную рубашку зубами дергает.
— А с сыном нашим ты тоже навсегда рассталась?
— Нет.
— А мужу о нем рассказала?
— Нет. Он все обо мне знает, кроме этого.
— Да, у меня от жены тоже только этот секрет остался.
— Да, может, даже лучше, что он в деревне растет. Может, сильным станет. Давай мы с тобой уговоримся. Если кто-то из нас — ты или я — все-таки признается и его простят, тогда ты или я — неважно кто — усыновит его.
— Давай лучше пообещаем, что если один из нас не усыновит его, тогда другой не будет в обиде.
— А если ребенок станет потом упрекать меня? Если я сама себя стану упрекать? Что мне тогда делать?
К счастью, они уже подъехали к артистическому входу. Распахнули стеклянную дверь зала. Джаз-банд оглушил его. Он почувствовал робость перед бешеным танцем — различал только бьющий в глаза водоворот. Они уселись где-то сзади. Он сразу увидел жену — в толпе танцовщиц она одна была в белом. На ее юных партнершах были красные юбочки. Волосы были забраны в пучок на уровне худых плеч. Впрочем, он вскоре перестал ощущать неловкость, и какой-то покой лег ему на сердце.
Музыка смолкла. Танцовщицы и зрители разделились по двум проходам — красное и черное. И только его жена оказалась в черном потоке. Увидев мужа и Юкико, она покраснела до шеи.
— Ну что, испугались? А мне снова танцевать захотелось — прямо как раньше. А партнерша-то моя все меня за руку ухватить норовила — уймись, мол. Юкико, у тебя все в порядке? Что-то вид у тебя какой-то несчастный
— Юкико подарила нам щенка. Он достал Пиона из рукава кимоно.
— Симпатичный какой!
Жена взяла щенка на руки и, не обращая внимания на окружающих, стала тереться о него щекой. Тут заиграли вальс. Жена радостно предложила: “Ну что, Юкико, станцуем?”
Ответ Юкико удивил его: “Я вообще-то не танцую. Но я уезжаю, так что давай. Когда в следующий раз встретимся, может, уже бабками станем, тогда уж не до танцев будет”.
Юкико охотно встала. Жена приобняла Юкико за плечи и воскликнула: “Ох, и горячая я!” Потом передала щенка мужу и бросилась к танцорам, которые уже разбирали партнерш.
И в этот самый миг щенок спрыгнул с рук и вбежал в круг танцующих пар. Муж опустился на четвереньки и попытался схватить его, но запутался в чужих ногах и никак не мог добраться до Пиона. И тут, находясь в плотной толпе, Пион присел на задние лапы и сделал лужу. От неожиданности ближние к нему девушки заверещали и отпрянули. Мужчины же разразились хохотом. Щенок от испуга забрался на диван. В зале было четыре десятка пар. Почти все они остановились. Музыканты вытянули шеи, но продолжали играть. Жена опрометью бросилась к луже и стала вытирать ее рукавом платья. Смех стих. Танцовщицы окружили щенка венком своих нарядов. Жена выбежала через боковую дверь. Принесли воду и тряпки. Танцы продолжались. Покинули зал только трое — муж, жена и Юкико.
Когда они сели в машину, он рассмеялся.
“Извините, я поставила всех в такое неловкое положение. А ты, Пиончик, должен чувствовать свою вину”. Юкико тыкала щенка носом в испачканный рукав.
“Перестань, платье от этого только красивее стало”, — ответила жена, беря щенка на руки. “Но только из-за тебя мы ничего сегодня не заработали. Мне обещали некоторую сумму по окончании”.
Когда они высадили Юкико, жена стала тискать щенка уже без всякого стеснения. Она подставила ему шею. “Даже щенки — и то вон какие милые. А что уж про детей говорить. И почему мы с тобой ребеночка не родили? Все боялись чего-то”.
