Когда она заговорила снова, то слова её вроде бы по-прежнему относились к Дюпра, однако имели и второе, более глубокое значение:
— Может быть, вы не слыхали, что канцлер настаивал на вашем аресте сегодня, после того, как ваш протеже, де Лальер, бежал прошлой ночью из тюрьмы и убил этого типа… Тибо. Дюпра клянется, что это был ваш замысел, который вы осуществили с помощью молодого де ла Барра, боясь признаний, которые мог бы сделать под пыткой де Лальер… Мне стоило некоторых трудов отговорить его величество от издания указа об аресте. В первый раз я вмешалась в это дело.
И добавила, словно отрицая какую бы то ни было свою пристрастность в отношении маркиза:
— Я не желала лишиться возможности узнать ваше мнение.
Де Сюрси выразил свою признательность поклоном.
— Я полагаю, канцлер прав? — добавила она, приподняв тонкие брови. — Вы можете без опаски признаться в этом мне. Совершенно естественно, что вы желали содействовать побегу молодого человека… по всем причинам.
— Клянусь честью, — произнес маркиз, — я не имел к этому делу никакого отношения и никоим образом не участвовал в разработке плана. Однако позвольте сказать, что я радуюсь его свободе и сожалею, что не помогал ему.
Луиза кивнула:
— Ну, если вы говорите, что не помогали, то я вам верю. — Она помолчала. — И не только относительно побега. Я верю и всем вашим заявлениям насчет этого подонка де Норвиля. Тем скорее верю, что он порочил и меня перед его величеством.
Де Сюрси вздрогнул в изумлении:
— Вас, мадам? Это невероятно!
— Не так уж невероятно. Конечно, в измене королю он меня пока что не обвиняет. Это было бы ошибкой. Эта хитрая бестия действует постепенно. Знает, что сперва надо подготовить почву, лить яд медленно, капля за каплей. Намек, улыбка, мина человека, знающего больше, чем говорит… Но — ах, с таким почтением ко мне!
Она замолкла — и тут же стала бесстрастна, как прежде. Но де Сюрси почувствовал, как сгущается атмосфера в комнате.
Чтобы прервать молчание, он спросил:
— Что же это за яд? На что он намекает?
И только тут понял, что холодная невозмутимость Луизы не означала сейчас ни холодности, не бесстрастия, а была лишь следствием гнева столь сильного, что для него не нашлось подходящего внешнего проявления. Как и при всяком чрезвычайно сильном чувстве — горе или ненависти — гнев этот казался застывшим, ибо выразить его было нельзя. На миг на маркиза глянула сама воплощенная ярость: монашеское лицо Луизы исказилось.
Почти сразу же она взяла себя в руки, однако слова её прозвучали, как шипение пара, вырывающегося из кипящего котла:
— На что могут намекать нагроможденные одна на другую непристойности? Помоги мне, Боже! На то, что внимание, которое я однажды проявила к Карлу Бурбонскому, благосклонность, которой я его удостоила… — Она не смогла закончить фразу. — Что я все ещё спелое яблоко для его зубов. О, кровь Господня! На то, что он, герцог то есть, излил этому сукину сыну свою страсть ко мне… свою надежду завладеть мною, когда захватит трон. На то, что моя ненависть к нему — всего лишь оборотная сторона старой любви, которая может вспыхнуть снова. И что потому королю следует все это иметь в виду при рассмотрении любого дела, касающегося герцога.
Она снова лишилась дара речи.
Маркиз, вспомнив, как беспощадно она преследовала Бурбона, смог лишь воскликнуть:
— Да этот де Норвиль, должно быть, с ума сошел!
— Да, если сатана может сойти с ума… — Пламя гнева герцогини постепенно затухало. — Ибо, как у дьявола, его цель — отторгнуть сердце от сердца, друга от друга, верность от преданности. Что-что, а это совершенно ясно. Но ради чьей выгоды? По-моему, это тоже ясно… И, как дьявол, он имеет силу очаровывать.
Де Сюрси кивнул. На долгом жизненном пути ему никогда ещё не приходилось встречать такого изощренного интригана.
— Однако в нападках на ваше высочество он превзошел самого себя… Как вы об этом узнали, мадам?
— У меня есть свои способы, — уклончиво ответила она, — и сложить два и два я тоже могу…
Опять герцогиня умолкла на какое-то время. Костяшки пальцев, стискивающих подлокотник, побелели. Наконец она взяла себя в руки и продолжила:
— Итак, взглянем на дело, господин де Воль: мы ни к чему не придем, если не будем все время помнить, что этот мерзавец способен на все — абсолютно. Ему не надо особенно изощряться, ибо — помяните мое слово! — он может читать короля, как раскрытую книгу, и продумал свою игру до последнего трюка. Я повторяю, — это колдун. Он заставляет людей поверить во все, что ему угодно. Канцлер, старый дурак, — марионетка в его руках. Придворные слетаются к нему, как бабочки на огонь. Он держит короля сразу на нескольких крючках: любви к искусству, любви к охоте и любви к женщине. Кто бы мог вообразить, что король согласится даже посетить на следующей неделе его имение в Форе!
— Быть не может! — воскликнул маркиз.
— Может… и миледи Руссель будет приветствовать его там. Посудите сами, какова цена её заключению!
Маркиз вскочил с места.
— Это нужно предотвратить, мадам.
— Как?
— Силой, если потребуется. Господин де ла Палис или господин Великий Магистр могли бы согласиться…
— На что согласиться? На вооруженное неповиновение? И дать де Норвилю тот выигрыш, ради которого он, видимо, и ведет всю игру, — разобщение, раздоры в такое время, как сейчас? Нет и нет!
— Но они могут хотя бы сопровождать короля.
— Если он согласится на такую компанию. Но насчет этого я сомневаюсь. Черт побери, вся беда в том, что у нас нет никаких доказательств против де Норвиля, кроме нашей с вами убежденности.
Маркиз был реалистом:
— Ну, всегда есть последнее средство.
— Да, я думала об этом — и насчет него самого, и насчет его английской потаскухи. Это, возможно, самое лучшее средство. Но в данном случае я против…
В дверь постучали.
— Наденьте маску, — шепнула она.
И, встав так, чтобы оказаться между маркизом и дверью, резко спросила:
— Ну, что там?
Из-за двери донесся голос:
— Ваше высочество, курьер…
— Разве я недостаточно ясно приказала, чтобы меня не беспокоили? Что, мои приказы отдаются для того, чтоб их нарушали из-за какого-то курьера? Черт вас побери! Убирайтесь!
— Мадам, умоляю, простите. Этот человек прибыл с севера чрезвычайно спешно с депешей от монсеньора де ла Тремуйля. Он говорит, что должен передать её в собственные руки вашего высочества, что дело это наивысшей важности…
Последовала пауза. Англичане наступают от Кале. Это может быть весть о какой-то катастрофе. Регентша была не вправе медлить.
