Морган кивнул:
— Обещаю.
Стефф тяжело вздохнул, и слова, вырвавшиеся из его уст, были чуть громче шепота:
— Я любил ее, Морган.
Его рука разжалась, и он умер.
Все, что происходило после этого, казалось Моргану каким-то туманным пятном. Некоторое время он оставался рядом со Стеффом, настолько потрясенный, что не мог думать больше ни о чем. Потом вспомнил о Падишаре Криле. Он заставил себя встать на ноги и поковылял к предводителю мятежников. Падишар был жив, но лежал без сознания, его левая рука была переломана в нескольких местах — он блокировал ею удары железного бруса, — из глубокой раны на голове струилась кровь. Морган перевязал рану на голове, чтобы остановить потерю крови, но руку трогать не стал. Сейчас не время заниматься этим.
Подъемный механизм моста разрушен, и восстановить его невозможно. Если сегодня ночью Федерация пошлет в туннель штурмовой отряд — а Морган предполагал, что так оно и будет, — то поднять мост, чтобы преградить им путь, теперь нельзя. До рассвета осталось всего несколько часов. Это означало, что солдаты Федерации, возможно, уже начали операцию. Даже без Тил в качестве проводника они легко найдут дорогу на Уступ.
Он беспокоился, не случилось ли чего с Кхандосом и его людьми, которые должны прийти им на помощь. Они должны бы уже появиться.
Он решил не рисковать, дожидаясь, пока они подойдут. Надо убираться отсюда. Придется нести Падишара на себе, поскольку попытки привести его в сознание оказались безуспешными. А Стефф останется здесь.
Чтобы принять такое решение, ему потребовалось несколько минут. Сначала он позаботился о мече Ли, осторожно вложив его обратно в ножны. Потом оттащил Тил и следом за ней Стеффа к расселине и сбросил их туда. Сначала он не был уверен, что сможет это сделать. И теперь, когда все было кончено, ощутил щемящую боль и пустоту внутри.
Он невероятно устал и так ослабел, что не знал, хватит ли у него сил вернуться на Уступ. Но каким-то чудом он умудрился взвалить Падишара себе на плечи, взял факел и отправился в путь…
Он шел несколько часов, почти ничего не видя и слыша только скрип своих сапог. «Где же этот Кхандос? — спрашивал он себя снова и снова. — Почему его все нет?» Он падал и снова поднимался, спотыкаясь о камни. Раны на его руках и коленях кровоточили, все тело онемело. Но при этом, как ни странно, он вспоминал о своем детстве и своей семье, о проделках, которые они вытворяли вместе с Паром и Коллом, о спокойном, надежном Стеффе и дворфах Кальхавена. Порой он плакал при мысли о том, что теперь стало с ними, о том, что большая часть его прошлого безвозвратно погибла. Иногда ему чудилось, будто он сходит с ума, и тогда горец пытался поговорить с Падишаром, но тот все еще был без сознания.
Моргану казалось, что он идет целую вечность.
И когда появился Кхандос с группой своих людей и Аксинд со своими троллями, Морган лежал на полу туннеля, совсем обессиленный.
Остаток пути его несли на руках, а он все время пытался объяснить, что произошло. Хотя позже не мог точно припомнить, что же он говорил, — это был просто бессвязный бред. Он помнил, что Кхандос что-то сказал о новой атаке солдат Федерации, из-за чего они и задержались. Помнил, что его руку крепко сжимала узловатая рука Кхандоса.
Когда они снова оказались на Уступе, было еще темно, и штурм федератов продолжался. Возможно, это была еще одна попытка отвлечь внимание от тех солдат, которые сейчас пробираются по туннелю, но тем не менее эту атаку тоже необходимо было отражать. Свистели стрелы и копья, осадные башни подползали все ближе. Мятежники уже пресекли несколько попыток взять Уступ штурмом. Одновременно удалось закончить приготовления необходимые для отхода. Раненых, тех, кто мог идти, поставили на ноги, тех, кто не мог, уложили на носилки. Моргана отправляли с последней группой. Повстанцы снова оказались в пещерах, откуда начинались туннели. Появился Кхандос и, наклонив свое свирепое чернобородое лицо к Моргану, сказал:
— Все в порядке, горец. Федераты уже в туннеле, но все веревки, на которых держались деревянные мосты, обрублены. Это задержит их на время, достаточное, чтобы мы успели спокойно уйти. Мы пойдем через другие туннели. Через них тоже можно выйти, но, понимаешь, дорогу знает только Падишар. Дорога эта трудная, очень много поворотов, есть несколько довольно коварных развилок. Но Падишар знает путь. Он уже пришел в себя и сейчас ведет людей вниз. Он крепкий, старина Падишар. Ты спас ему жизнь: вытащил его оттуда как раз вовремя. А сейчас лежи, отдыхай, пока есть возможность. Скоро ее не будет.
Морган закрыл глаза и провалился в сон. Спал он плохо, часто просыпаясь от толчков и тряски, от стонов и криков окружавших его людей. Темноту туннелей, эту черную пелену, не могли рассеять даже факелы. Лица людей то появлялись, то исчезали, постоянным было только ощущение непроглядной тьмы.
Иногда ему казалось, что он слышит звуки боя, звон оружия и стоны. Но окружающие его люди были спокойны, и под конец он решил, что все это ему только чудится.
В конце концов он заставил себя проснуться, чтобы понять, что происходит. Вокруг, похоже, ничто не изменилось. Ему показалось, что он спал не более нескольких мгновений.
Морган попытался приподнять голову, но затылок и шею пронзила острая боль. Он снова откинулся назад, внезапно подумав о Стеффе и Тил и о том, как тонка перегородка между жизнью и смертью.
Рядом с ним появился Падишар Крил с плотно перебинтованной головой и подвешенной на перевязи рукой.
— Ну как дела, горец? — поинтересовался он. Морган кивнул, закрыл на мгновение глаза и снова открыл.
— Мы уже выбрались, — сообщил Падишар, — выбрались все, и только благодаря тебе. И Стеффу. Кхандос мне все рассказал. Он был мужественным парнем, этот гном. — На мгновение он отвернулся. — Ну что же, Уступ мы потеряли, но это ничтожная цена за спасение наших жизней.
Моргану не хотелось рассуждать о цене, заплаченной за их жизни.
— Помоги мне встать, Падишар, — тихо попросил он. — Я хочу убраться отсюда подальше.
Предводитель повстанцев улыбнулся:
— Разве мы все не хотим того же, горец? Он протянул здоровую руку и помог Моргану встать на ноги.
ГЛАВА 32
Пар и Колл оказались как будто в кошмарном сне, ставшем явью. Бесконечная напряженная тишина, заполнявшая пустоту, казалось, простиралась дальше, чем само время. Ничто не говорило о присутствии здесь хоть какой-нибудь жизни: ни криков птиц, ни гудения насекомых, ни шума и шороха, ни даже шелеста ветра в ветвях деревьев. Деревья, суровые и серые, возвышались как статуи, изваянные какой-то древней цивилизацией и оставленные здесь как немое свидетельство тщетности человеческих усилий. Даже листья на них, вместо того чтобы украшать эти скелеты, напоминали лохмотья на огородном пугале. Кустарник и травы льнули к стволам, как заблудившиеся дети, в отчаянной попытке укрыться в их тени от огорчений жизни.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
