Во время Ахал-Текинской экспедиции Скобелев дважды пытался покинуть армию и вернуться в Россию. В первый раз — при известии о смерти матери, о чем он узнал 9 июля 1880 г. еще при Александре II, второй — под предлогом болезни при известии об убийстве императора. Первый случай легко объясним: желание принять участие в похоронах. После отказа, последовавшего с соответствующим внушением, Скобелев, стремясь исправить впечатление, произведенное этим неловким шагом, писал дяде: «Он (император. — В.М.) хорошо понял, что мне нельзя было отлучаться, мне же теперь стыдно, что скорбь хоть на минуту смогла во мне заглушить чувство долга. Увы, случившегося не поправить. Я чрезвычайно озадачен тем впечатлением, которое сделала на государя моя неуместная просьба, — если будет возможность, успокой меня». Ничто не заставляет сомневаться, что мотив просьбы был искренним и не заключал в себе чего-либо связанного с политикой.
Вторую попытку, при отсутствии заслуживающих доверия данных, убедительно объяснить нельзя. Что нужно было Скобелеву в Петербурге в дни междуцарствия? Можно предположить, что он хотел как-то повлиять на решение вопроса о престолонаследии или установлении формы правления. Предположение может показаться чересчур смелым, необоснованным. Но ниже мы убедимся, что уже в эту пору, еще не отмеченную политическими выступлениями Скобелева, современники считали его способным на подобные действия, знали, что «верноподданности в нем не было никакой». Во всяком случае нельзя пройти мимо того, что и сановники, и иностранцы придали этому факту важное значение. О циркулировавших об этом в Петербурге слухах английский посол Дуфферинг немедленно донес в Лондон.
Насильственная смерть Александра II произвела тяжелое впечатление на Скобелева. Хотя при этом монархе ему приходилось переживать моменты опалы, Александр II все же сумел понять его способности и по достоинству оценил его заслуги, за что Скобелев называл его своим благодетелем. К тому же имя этого государя в глазах Скобелева было овеяно ореолом столь им ценимых реформ и освободительной борьбы в Болгарии. Пунктом, в котором Скобелев порицал погибшего царя, была внешняя политика. Ее он считал прогерманской и антинациональной, но вину за это возлагал на министров. Прибыв в Петербург, Михаил Дмитриевич прямо с вокзала проехал в Петропавловский собор. Он был уже в том возрасте, когда человек начинает задумываться и оглядываться на пройденный в жизни путь. К этому времени он потерял уже и отца и мать. Этим, очевидно, объясняется его поведение в соборе, где недавно был похоронен погибший царь и гораздо раньше — дед Скобелева, бывший комендант крепости (со слов духовенства Петропавловского собора): «Была панихида по императоре Александре II… — рассказывал очевидец. — В начале панихиды является в собор молодой генерал с двумя георгиевскими крестами: в петлице и на шее, в сопровождении двух дам, одной — графини Адлерберг и другой высокой — ее имя мне неизвестно… Михаил Дмитриевич все время панихиды стоял печальный, и слеза за слезой катились из его глаз. Графиня часто говорила ему что-то на ухо; но он ничего не отвечал и только кивал головой».
С новым же царем отношения с самого начала сложились иначе — и личные, и в плане оценки Скобелевым его политики. Триумфально встреченный в Москве, Скобелев ожидал похвалы и от самодержца. Но вместо благодарности генералу, оказавшему империи такие важные услуги, царь встретил его сухо, неприветливо. Не предложив Скобелеву сесть, тоном, в котором сквозило презрение, царь спросил: «А какова была у вас, генерал, дисциплина в отряде?»
Определенно назвать мотивы, руководившие царем, затруднительно. Возможно, его поведение объяснялось попыткой Скобелева покинуть весной 1881 г. отряд и прибыть в Петербург, что вызвало, как уже отмечалось, нежелательные для правительства толки в столице и в дипломатических кругах.
Осторожный Александр III мог не только увидеть в этом нарушение дисциплины, но и заподозрить белого генерала в намерении как-то вмешаться в высшие государственные дела. Мысль о том, что беспокойный и чересчур инициативный генерал преследовал такого рода цели, вполне могла возникнуть у Александра III, относившегося к Скобелеву с самого начала недоверчиво. А.З.Манфред на основе материала ЦГАОР выяснил, что еще цесаревичем Александр III питал к Скобелеву чувство антипатии, высказывавшееся им в переписке с великим князем Сергеем. В хранящемся в том же ЦГАОР дневнике цесаревича я обнаружил следующие строки об Ахал-Текинской экспедиции: «12 января. Взят штурмом Геок-Тепе под начальством Скобелева, и текинцы бежали и их преследовали верст 15 и порядком побили. Слава Богу, последняя потеря при штурме не так значительна, как можно было ожидать, и не превышает с убитыми и ранеными 400 человек. Подробностей еще нет, но известно, что Скобелев с отрядом двинулся дальше».
Запись всецело фактологическая, информационная. Сквозь эту информативность проглядывает неприязнь к Скобелеву, по адресу которого лично не сказано ни единого теплого слова. «После блистательного похода в Ахал-Теке Скобелев мне рассказывал, — вспоминал Н.Н.Врангель, — как его принял Александр III. Вместо похвалы он высказал неудовольствие на то, что он, главнокомандующий, не сумел сберечь жизнь молодого графа Орлова, павшего во время штурма». Нет сомнения, что неприязнь цесаревича, а затем венценосца к Скобелеву наряду с личными мотивами объяснялась опасением его популярности, нежеланием ее усиливать.
Прием, оказанный царем прославленному полководцу, получил широкую и — стоит это подчеркнуть — неодобрительную огласку. Поведение царя находили неправильным и бестактным, чтобы не сказать резче. Скобелеву сочувствовали, и намерение царя унизить его давало обратный результат: популярность белого генерала возрастала. Ближайший советник и личный друг Александра III, умный и осмотрительный Победоносцев, понимавший, как невыгодно и даже опасно для царя восстанавливать против себя Скобелева, писал самодержцу об этой огласке: «Об этом теперь говорят и на эту тему поют все недовольные последними переменами. Я слышал об этом от людей серьезных, от старика Строганова, который очень озабочен этим. Сегодня гр. Игнатьев сказывал мне, что Д.А.Милютин говорил об этом впечатлении Скобелева с некоторым злорадством». Под «последними переменами», вызывавшими высказывания недовольных, следовало понимать начинавшуюся реакцию и связанные с этим новым курсом служебные перемещения. Отталкивая от себя Скобелева, царь сам усиливал возможную оппозицию.
Напуганный этой перспективой, Победоносцев написал венценосцу беспрецедентное по своей вынужденной смелости письмо. Оно так знаменательно, что для нашего повествования необходимо привести из него следующие обширные выдержки:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
