Читаем без скачивания Красный сфинкс - Геннадий Прашкевич

«В 1966 году, – вспоминал Станислав Глушнев, – любители приключенческой фантастики познакомились с повестью „Кто?“, напечатанной в журнале „Юность“. Некоторые въедливые книгочеи пытались навести достоверные справки о личности ее автора – Павле Багряке. Этот даровитый автор выпустил ряд книг, которые попали даже в серию „Классическая библиотека приключений и научной фантастики“. По мотивам произведений Багряка был поставлен художественный фильм. Однако только спустя много лет стало известно, что писатель Павел Багряк – это что-то вроде литературного „поручика Киже“, за которым скрывались имена творцов его произведений – Дмитрия Биленкина, Валерия Аграновского, Ярослава Голованова, Владимира Губарева и Виктора Комарова. Фамилия Багряк сложилась из букв имен и фамилий его талантливых „родителей“. Нy, а Павлом Багряк стал потому, что иллюстрации к первым повестям, опубликованным в журнале „Юность“, были выполнены художником Павлом Буниным…»

На повести «Кто?» веселая компания не остановилась. Один за другим выходили приключенческие романы – «Пять президентов» (1968), «Синие люди» (1972), «Фирма приключений» (1986).

В 1983 году на вручение «Аэлиты» Владиславу Крапивину Дмитрий Биленкин приехал в Свердловск простуженным, да еще поезд опоздал на шесть часов. Тем не менее, выступление в Доме автомобилиста состоялось, – Дмитрий Александрович всегда и во всем был чрезвычайно пунктуален. Правда, дома в его кабинете в Угловом переулке разор был страшный – в каждом углу громоздились курганы книг.

Чрезвычайно много курил.

В 1983 году перенес обширный инфаркт.

Всегда внимательно следил за событиями в советской фантастике, не жалел похвал для друзей. В 1985 году, рекомендовав мою повесть «Кот на дереве» в журнал «Химия и Жизнь», писал: «Все настолько хорошо, что я, придира, нашел в повести лишь несколько ничтожных шероховатостей. Не задумываясь включу „Кота“ в любую антологию избранных повестей нашей НФ. Теперь ты просто не имеешь права писать ниже этой вещи…»

А вот как отозвался о самом Дмитрии Биленкине (по случаю перевода на английский книги «Принцип неопределенности») американский писатель Теодор Старджент: «Покойный Джон В. Кемпбелл – крупный издатель научной фантастики, взявшийся за дело в 1939 году, в течение 18 месяцев собрал группу писателей, ставших основоположниками этого жанра, – Азимов, Хайнлайн, де Камп, дель Рой, Саймак, Кларк, Хаббард… Если бы я мог повернуть машину времени в Прошлое, я бы поехал в Советский Союз, вытащил бы Дмитрия Биленкина, быстро перенес его в 1939 год, подвел к скрипучему старому зданию на 7-й авеню, провел бы через путаницу проходов, образованных грудами журналов и гигантскими рулонами чистой бумаги, и ввел бы в маленькую контору, где сидел огромного роста человек. – „Джон, – сказал бы я. – Джон, вот вам еще один…“

Умер 28 июля 1987 года в Москве.

ЕВГЕНИЙ ЛЬВОВИЧ ВОЙСКУНСКИЙ, ИСАЙ БОРИСОВИЧ ЛУКОДЬЯНОВ

Родился 9 апреля 1922 года в Баку.

Там же, в Баку, 6 июня 1913 года родился Исай Борисович Лукодьянов – двоюродный брат Войскунского.

В 1939 году Войскунский окончил школу и уехал в Ленинград.

Поступил на факультет истории и теории искусств Всероссийской академии художеств, но со второго курса был призван в армии. Войну встретил в Кронштадте. «Батальон, в котором я служил на полуострове Ханко, – писал мне Евгений Львович, – оборонял участок побережья от финских десантов. В базовой газете „Красный Гангут“ печатались мои заметки и фельетоны, и в октябре меня взяли в штат этой газеты. Я стал краснофлотцем. Как корреспондент „Красного Гангута“ побывал на всех участках обороны Ханко. В Кронштадте меня назначили в газету военно-морской крепости „Огневой щит“. Был в боевых походах на катерах, на тральщиках».

«1 декабря вышел последний номер „Красного Гангута“, – вспоминал Евгений Львович. – Накануне редактор поручил мне написать передовую статью – название ее говорило само за себя: „Мы еще вернемся!“ Передовая, разумеется, была исполнена пафоса, ненависти, угроз. „Здесь каждый камень, каждый гранитный утес, – говорилось в ней, – овеяны славой русского оружия… Слушайте, враги, подождите злорадствовать: мы еще вернемся! Мы еще встретимся с вами! Пусть эта мысль жжет вас каленым железом ужаса! Мы уходим сами, непобежденные, гордо неся славное имя гангутцев. Мы уходим бить немецко-фашистскую сволочь, и бить будем так же крепко, как били вас, по-гангутски…“

Финский залив, оба берега которого были заняты противником, кишел минами. «Суп с клецками» – так его называли балтийцы. Образ не очень веселый, но точный. Часть за частью покидали Гангут, уходили на кораблях. Не обходилось без потерь. Но все же их было значительно меньше, чем могло быть. Прощальным салютом был ураганный огонь гангутских батарей. Под грохот канонады артиллеристы взрывали тяжелые орудия, которые невозможно было вывезти на Большую землю. Страшная работа уничтожения шла и в порту: разогнав, сталкивали в воду автомашины, паровозы, вагоны. Последний конвой покинул рейд Ханко вечером 2 декабря. Полуостров опустел. Мы уходили от «хладных финских скал» домой – в Кронштадт и Питер, зажатые кольцом блокады.

«Иосиф Сталин» – так назывался турбоэлектроход, принявший на свой борт гангутский арьергард, более 6 тысяч бойцов, в том числе и нашу команду – редакцию и типографию «Красного Гангута» во главе с Борисом Пророковым. Транспорт был до отказа, до скрипа переборок набит людьми и загружен ящиками и мешками с продовольствием. Не только в каютах, но и в трюмах и коридорах страшная теснота. Всюду гомонили, дымили махоркой вчерашние бойцы, столь неожиданно превратившиеся в пассажиров.

В 21 час транспорт дал ход, занял место в походном ордере, и вскоре караван кораблей взял курс на восток. Лаг отсчитал первую из двухсот тридцати миль, отделявших нас от Кронштадта. Мы с Дудиным (Михаил Дудин – впоследствии известный поэт, – Г. П.) долго торчали на верхней палубе. Заснеженный берег Гангута как магнитом притягивал взгляд. Тут и там на берегу ветер мотал багровые языки пожаров. Потом ночь поглотила Ханко. Вокруг распростерлась беспросветная мгла. Ни луны, ни звезд, ледяной норд-ост бил в лицо колючей снежной крупой. Транспорт шел, тяжело переваливаясь с борта на борт. Мы с Мишей спустились в каюту.

О трагедии, разыгравшейся спустя несколько часов на борту «Иосифа Сталина», уже немало написано. В частности, в повести Дудина «Где наша не пропадала» и в моем романе «Мир тесен» (1990). Коротко: «Сталин» подорвался на минном поле. Первая рванула во втором часу ночи. Погас свет. Непонятно было, идем или стоим. Дали аварийный свет – тусклый, неживой. Громыхнуло второй раз. Вскоре третий. Транспорт медленно кренился на левый борт. Время утекало в прорву, как песок из песочных часов. Все куда-то разбрелись. Дудин и я все время держались вместе. Было много раненых в трюмах. Мы с Мишей таскали их на окровавленных носилках в кают-компанию, где врачи развернули операционную. Четвертый взрыв был особенно сильным и продолжительным. Он отдался в мозгу уже не жутью, а тупой усталостью. Будто простонало корабельное железо. Я слышал крики, стоны, в потрясенное сознание врывались обрывки фраз: «Сталин» потерял ход… Корабли конвоя пытались взять транспорт на буксир, но последний взрыв оборвал заведенный трос… Говорили, что к борту подходят тральщики и снимают людей… Дудин затащил меня в нашу пустую каюту, кивнул на винтовки, составленные в углу, очень внятно сказал: «Винтовки есть, патроны тоже… Давай… Лучше так, чем рыб кормить…» Оспины на его лице казались черными. Я схватил Мишу за руку и с силой вытащил из каюты. Будто его слова подстегнули нас обоих: мы вклинились в толпу у двери, ведущей на спардек, и наконец пробились наружу.

У борта «Сталина», хотя и осевшего, но все еще высокого, плясал на штормовых волнах тральщик. С транспорта прыгали на него, сыпались люди, и некоторые оказывались в воде, потому что тральщик то отбрасывало, то снова накидывало, и рассчитать прыжок было непросто. А долго ли продержишься в ледяной декабрьской воде?… Вот узкая, переполненная людьми палуба как раз под нами. Миша прыгнул, я видел, как его подхватили на тральщике. Взобравшись на фальшборт, приготовился прыгнуть и я – но в тот же миг тральщик резко отбросило. Я еще слышал, как закричал Миша: «Женька, прыгай! Прыга-ай!»

Поздно, поздно…

Тральщик уходил, Мишин голос удалялся…

Стоя на фальшборте и вцепившись рукой в стойку, я висел над беснующейся водой, как над пропастью. Не помню, сколько времени я так висел – минуту, час или вечность. Какой-то провал в памяти… Подошел еще тральщик, снова посыпались люди, прыгнул и я, чьи-то руки подхватили меня…

Такие прыжки бывают раз в жизни.

Базовый тральщик БТЩ-217 был последним из кораблей конвоя, который подходил к борту «Сталина». Начинал брезжить рассвет, когда 217-й отвалил и на полном ходу пустился догонять ушедший вперед караван. На медленно тонущем транспорте еще оставалось много, очень много людей. Но, наверное, больше ничего нельзя было сделать: корабли конвоя, всю ночь крутившиеся вокруг транспорта, были до отказа переполнены спасенными. Проклятые мины Финского залива… Их взрывы в ночь со 2 на 3 декабря переломили судьбы многих гангутцев. На «Сталине» осталось более 3 тысяч бойцов. Судно, издырявленное взрывами, погружалось, но медленно: система водонепроницаемых отсеков удерживала его на плаву. Дрейф сносил неуправляемое судно к южному берегу. 3 декабря ждали, 4-го ждали – придут свои корабли, снимут с тонущего транспорта, не дадут погибнуть. Не пришли. Утром 5 декабря «Сталин» сел на мель неподалеку от эстонского побережья. А потом пришли корабли – немецкие. Все оставшиеся на борту «Сталина» гангутцы попали в плен. Страшной была их участь. Те, кто выжил – в лагерях немецких, а потом и в родных «фильтрационных», – так и не поняли, почему их не спасли, бросили на произвол немилосердной судьбы…