Читаем без скачивания Плач к небесам - Энн Райс

И мы все принадлежали бы друг другу. И что бы ни случилось, мы были бы вместе, были бы одна большая семья, один великий клан. Я тысячу раз мечтала об этом, – призналась она. – И если после всех моих девичьих грез жизнь могла подарить мне тебя, то и это тоже может стать явью.

Кристина помолчала, внимательно глядя на него.

– Что ты сказал Паоло, когда забирал его из Неаполя? Паоло сам рассказал мне об этом. Ты заявил, что все, что угодно, может случиться, когда меньше всего этого ожидаешь. А сейчас его жизнь превратилась в волшебную сказку с дворцами, богачами и бесконечными песнями. Тонио, все, что угодно, может случиться – это твои слова.

– Какая наивность, – ответил он.

И, наклонившись, поцеловал Кристину, погладил ее лицо, восхищаясь удивительно мягким и почти незаметным пушком, покрывавшим ее щеки. Потом коснулся ее губ кончиком пальца. Она никогда не была более красивой, чем сейчас.

– Нет, не наивность, – запротестовала она. – Тонио, это проницательность.

– Послушай меня, красавица, – сказал Тонио более резко, чем ему самому хотелось бы. – Ты любишь меня очень сильно. Так же сильно, как я люблю тебя. Но ты никогда не знала по-настоящему мужской любви. Ты не знаешь мужской силы, мужской потребности, мужского огня. Ты говоришь о северных храмах, о камне и витражах, о разных типах красоты. Так вот, с мужчинами то же самое. Есть разные типы любви. И мужская любовь – другая. Придет время, и ты узнаешь, что огромный мир полон секретов, заключающихся в самых обыкновенных вещах, которые другие воспринимают как само собой разумеющееся. Речь идет об обыкновенной силе любого мужчины. И разве ты не видишь, когда все уже сказано и сделано, что это именно то, что было отнято у нас обоих, это то, что было отнято у меня?

Как ты думаешь, что значит для меня постоянная мысль о том, что я никогда не смогу дать тебе то, что мог бы дать любой мужик, любой работяга: искру жизни внутри тебя, ребенка, в котором соединились бы мы двое? Ты вольна сейчас сколько угодно говорить, что любишь меня, но как ты можешь быть уверена в том, что не настанет день, когда тебе откроется моя истинная сущность!

Он увидел, что напугал девушку. Он крепко держал ее за плечи, такие хрупкие, точеные, и губы ее дрожали, а глаза блестели, полные слез.

– Ты сам не знаешь, кто ты такой, – выкрикнула Кристина, – иначе не сказал бы этого мне!

– Я больше не говорю о респектабельности, – возразил он. – Теперь я могу поверить тебе, когда ты убеждаешь меня, что не думаешь о замужестве, что тебе нет дела до молвы и до порицания за любовь к певцу-кастрату. Ты убедила меня в том, что достаточно сильна для того, чтобы повернуться спиной к пересудам. Но ты не знаешь, каково это – держать в объятиях мужчину! И ты думаешь, я смогу пережить тот момент, когда увижу в твоих глазах, что я тебе надоел и ты готова найти себе другого…

– Так это плохо, что я люблю в тебе мягкость, нетипичную для мужчин? – сердито спросила она. – Так значит, это странно, что я предпочитаю твой огонь любому другому огню, который мог бы уничтожить меня? Неужели ты не видишь, какой она могла бы быть, наша жизнь вдвоем! Почему я должна хотеть того, что может мне дать любой, в то время как у меня есть ты! Разве после тебя хоть что-нибудь может иметь для меня значение? Что может иметь хоть какую-то ценность? Ты – Тонио Трески, ты обладаешь талантом и величием, за которые другие бьются всю жизнь и совершенно без толку. О, как я злюсь сейчас на тебя! Мне даже захотелось тебя обидеть! И все потому, что ты не веришь мне! И не веришь в то, что мы могли бы жить вдвоем, и в то, как прекрасно это было бы! Ты делаешь выбор за нас обоих, и я никогда тебе этого не прощу! Понимаешь? Ты подарил мне себя на такое короткое время! Я никогда тебе этого не прощу!

Кристина сидела, склонившись вперед. Ее голые груди были прикрыты вуалью золотистых волос. Закрывая лицо руками, она сотрясалась в коротких, сдавленных рыданиях.

Тонио хотел коснуться ее, утешить. Но он тоже был зол и тоже несчастен.

– Ты немилосердна, – внезапно сказал он. А когда девушка подняла заплаканное, опухшее от слез лицо, объяснил: – Ты немилосердна к мальчику, которым я был, и к мужчине, которым я мог бы стать. Ты немилосердна, потому что не видишь, что каждый раз, сжимая тебя в объятиях, я знаю, что могло бы быть между нами, если бы…

Она закрыла ладонями его рот. Тонио изумленно посмотрел на нее, а потом отвел ее руку.

– Нет! – покачала головой Кристина. – Тогда бы мы вообще никогда не встретились. И я клянусь тебе всем, что для меня священно, что твои враги – это мои враги, и те, кто ранит тебя, ранят меня. Но ведь ты говоришь не о мести, а о смерти. Ради этого ты собираешься покончить с собственной жизнью. Гвидо знает это. И я знаю. А все почему? Потому что этот человек должен знать, ведь так? Он должен знать, что это ты пришел убить его после всего того, что он с тобой сделал. Он должен знать, что это ты!

– Да, ты права, – мягко ответил он. – Это правда. Ты сформулировала это лучше и проще, чем мог бы сделать я.

Много времени спустя, когда Тонио решил, что, выплакав все слезы, Кристина заснула, переплетясь с ним горячими и влажными руками и ногами, он тихо выскользнул из ее объятий, осторожно поправил подушку у нее под головой, пошел в мастерскую и, сев у окна, устремил глаза на мелкую звездную россыпь.

Стремительный ветер уже разогнал дождевые облака, но город все еще блестел, омытый дождем, и казался таким прекрасным при лунном свете. Сотни огоньков мерцали на балконах и в окнах, в щелях разбитых ставен на всех этих узких улочках внизу, под сверкающими крышами.

Он подумал: поймет ли она его хоть когда-нибудь? Если он отступит сейчас, это будет означать, что он отступил навсегда. А как он сможет жить с этим ощущением собственной слабости, с признанием этого жуткого поражения, с осознанием того, что он позволил Карло так искалечить и разрушить его жизнь, а после этого оставил его жить как ни в чем не бывало?

Перед его глазами всплыл дом в Венеции. Призрак жены, которой он никогда не знал, и кучка детей-призраков. Он увидел огни над каналом и сверкающее палаццо, медленно исчезающее под водой. «Почему это сделали со мной!» Ему хотелось кричать, и вдруг он почувствовал, что Кристина стоит рядом, сбоку от него.

Она прислонилась к его плечу своей маленькой головкой, и Тонио, заглянув девушке в глаза, вдруг испугался, что пропустил какой-то важнейший момент своей жизни. Наверняка он совершил когда-то ужасное зло, ведь иначе этого просто не могло случиться! Такое не могло случиться с Тонио Трески, рожденным для стольких великих дел!

Бредовые мысли.

Ужас этого мира как раз и заключался в том, что тысячи злодеяний совершались теми, кто никогда не был ни обвинен, ни наказан, и рядом с величайшими обещаниями никогда не было ничего, кроме несчастья и нужды. Детей искалечили для того, чтобы сделать из них хор серафимов, и их пение стало плачем, обращенным к небесам, – к небесам, которые их не слышат.

А с ним самим все это произошло по чистой случайности – чудесной случайности – только потому, что в одну далекую зиму он пел по ночам на узких улочках Венеции, обнажая свое сердце под такими же, как эти, звездами.

«И все же, если предположить, что все так, как сказала она…»

Он стоял в темноте и смотрел на нее, на изгиб ее головы, на голые плечи под свободно накинутым покрывалом, а когда Кристина подняла на него глаза, он увидел белизну ее лба и темные очертания лица.

«Если предположить, что это действительно возможно… Что где-то на краю земли, на блистающей окраине своего собственного мира, они могли бы жить вместе и любить друг друга, а все остальное – то, что дано другим, – пропади оно пропадом!»

– Я люблю тебя, – сказал он и подумал: «И ты почти заставила меня в это поверить».

Голос его дрогнул. Ну как он может бросить ее? Как он может бросить Гвидо? Как он может бросить самого себя?

– И когда ты уезжаешь? – спросила Кристина. – Если уж ты решил так поступить и ничто на свете не может тебя остановить…

Тонио покачал головой. Только бы она ничего больше не говорила! Она еще не приняла это, нет, еще не приняла, и по крайней мере в этот миг ему было невыносимо слышать, что она притворяется. Последнее представление оперы должно было состояться на следующий день. И хотя бы это время у них еще оставалось.

7

И вот пришло время заключительной скачки. Лошади рвались вперед, врезаясь в толпу, подминая под себя зрителей, и хотя в воздухе стояли пронзительные крики, ничто не могло остановить их стремительное движение в сторону площади Венеции. Мертвых и раненых тут же уносили прочь. Тонио, стоя на вершине трибуны, прижимал к себе Кристину и смотрел на площадь, где на головы взмыленных, обезумевших животных набрасывали серые тряпки.

Тьма медленно опускалась на крыши домов. Начинался великий завершающий ритуал карнавала, знаменующий последние часы перед наступлением Великого поста: мокколи[42].