Я игнорировал его укол:
— Так вот чем ты занимался все это время?
— Да.
— С каких пор?
— После Бургоса. После того, как бросил серьезную музыку.
— Ты не должен сдаваться. Брамс потратил на свою Первую симфонию четырнадцать лет.
— Я не Брамс.
— Разумеется. Но это не значит, что ты должен сдаться.
— Да не волнуйся ты так, — хмыкнул он. — Я не откажусь ни от одной своей вредной привычки.
На площади арены мы нашли себе местечко в тени. Донья де Лароча, окруженная толпой друзей, окликнула Аль-Серраса и послала ему воздушный поцелуй. Несколько лет назад я останавливался у нее и играл для ее друзей, но вряд ли она узнала меня сейчас. Аль-Серрас поинтересовался у нее, почему отменили загон быков. Я прислушался. Оказалось, была угроза беспорядков.
— Возмутительно! — негодующе проговорила какая-то женщина.
— Очень жалко! — посетовал мужчина слева от нее.
— Это просто позор! — донесся голос справа.
На противоположной от нас трибуне, залитой солнцем, места пустовали, если не считать дюжины зрителей, да и те ушли сразу после того, как первый матадор убил своего быка. На нашей стороне толпа неистовствовала, швыряя вниз ботинки и размахивая носовыми платками.
Я внимательно смотрел на пустые сиденья напротив, а мое ухо ловило нарастающий грохот, который зарождался где-то за пределами арены и сопровождался шумом тяжелых ударов. Я повернулся к Аль-Серрасу, но он вместе с остальными зрителями громко приветствовал матадора, совершавшего почетный круг; его помощники тащили на лошадях убитого быка. Двое мужчин рисовали белым порошком линию вокруг окровавленной арены. Они подняли головы — очевидно, услышали то же, что я.
Матадор завершил парадное шествие, и дверь загона распахнулась. В проеме стоял бык доньи де Ларочи. Пошатываясь, он сделал несколько шагов и вдруг упал. Воцарилась напряженная тишина. Матадор остановился. Он выглядел испуганным, как будто только что побежденный им бык вдруг ожил на глазах. Толпа издала коллективный вздох. Бык медленно, сантиметр за сантиметром, скользил назад, в темноту загона. Кто-то указал на веревку, затянутую вокруг одной из задних ног быка. Текли минуты. Неожиданно из тени стойл выскочило несколько мужчин. Один из них подскочил к быку и мгновенным ударом — вспыхнуло серебро ножа — перерезал ему глотку. Довольно гуманно, мелькнуло у меня.
Донья де Лароча завизжала. Я прижался к спинке кресла, пропуская к ней Аль-Серраса и еще двоих мужчин. Около минуты ничего не происходило, но затем откуда ни возьмись появилось десятка четыре мужчин в крестьянской одежде, которые затащили быка в загон, а затем через заднюю дверь вынесли тушу на улицу под приветственный рев сотен голодных батраков и рабочих. Недалеко от нас седой мужчина с регалиями отставного генерала вытащил пистолет и принялся исступленно палить в них, но лишь слегка ранил одну из лошадей пикадоров.
Донья де Лароча, сменив отчаяние на гнев, пронзительно кричала:
— Трусы! — Она имела в виду вооруженных копьями помощников матадора, которые отступили в сторону, когда крестьяне ворвались на арену.
Аль-Серрас не простил крестьянам того, что они натворили: расстроили его подругу и лишили его одного из немногих удовольствий, доступных в Малаге человеку среднего достатка. Он не задумывался о политике. Выводы о событиях, происходивших в мире, он делал на основе собственного опыта и собственных интересов. Я покинул Малагу, понимая, что моя миссия провалилась. Привлечь Аль-Серраса к делу республики, которому я служил, не удалось.
Для кого-то гражданская война началась годом раньше, когда правые во главе с тогдашним начальником Генерального штаба Франко жестоко подавили восстание астурийских горняков. Но для меня гражданская война началась в тот день на арене для боя быков. Но не тогда, когда был убит бык доньи де Ларочи, и не тогда, когда она, рыдая, выкрикивала имя быка. Это случилось чуть позже, когда мы приготовились покинуть арену. Донья де Лароча выпрямилась во весь свой рост, оглядела всех нас — меня, Хусто, сидевшую за ней даму, плохо стрелявшего седого генерала — и торжественно изрекла:
— Сохраним память о Цветке. Он первым пролил свою кровь за правое дело. Но будут и другие жертвы.
Конечно будут, не сомневался я.
Люди любят пророчествовать. Предсказывать гибель или победу, мечтать о возмездии. В Испании той поры не было недостатка в таких пророчествах, и многие жили в тревожном ожидании грядущих несчастий. Но осуществились они в июле, в том самом месяце, когда бык доньи де Ларочи умер на десять минут раньше, чем следовало. Все было готово к пожару, и хватило одной искры, чтобы он заполыхал.
Поначалу никто не думал, что случится то, что случилось. Все полагали, что будет восстание, в результате которого произойдет смена власти, а получили долгую гражданскую войну. Франко не был ни ее вдохновителем, ни подставным лицом. Он не был испанским Гитлером, он был просто генералом, который быстро и втихомолку прибрал власть к рукам. Многим он казался слишком обыкновенным человеком. Один генерал-антиреспубликанец презрительно называл его «мисс Канарские острова 1936 года» — за то, что Франко терпеливо страдал от жары на тропическом острове Тенерифе, ожидая приказов и готовый исполнить любой. Но генерал ошибался. Франко не был робким, он был беспринципным и хладнокровным.
К тому же ему везло. Как позже верили многие, ему благоволила сама судьба. И в самом деле, ему удалось выжить в африканской кампании, унесшей тысячи жизней, не получив ни единой царапины. Он даже стал сильнее и крепче, как будто подпитывался трагедиями других.
Если бы не загадочная гибель на стрельбище военного командующего островом Гран-Канария 16 июля, Франко не получил бы приглашения присутствовать на похоронах, для чего уже на следующий день прибыл с близлежащего Тенерифе. В тот вечер испанские гарнизоны в марокканских городах Мелилья, Тетуан и Сеута восстали против республики. Утром 18 июля Франко и генерал Оргас захватили Лас-Пальмас на Гран-Канарии.
Мне было шестнадцать лет, когда во время Трагической недели я бежал из Барселоны, не понимая, кто с кем борется и почему. Я не понимал причины колониальных беспорядков, которые привели к военной катастрофе, стоившей жизни моему брату при Ануале. Но теперь положение изменилось. Я чувствовал, что должен разобраться в творившемся вокруг кровавом хаосе. От меня не укрылось, что города, служившие цитаделью католицизма, — Бургос, Саламанка, Сеговия, Самора и Авила — приветствовали государственный переворот. Я читал чудовищные подробности о первых гонениях на левых в этих старинных городах центральной равнины. В течение недели вся Северо-Западная Испания, за исключением северного побережья близ Бильбоа, превратилась в оплот националистов во главе с генералом Мола.
