Круглов, слушая, все с большим изумлением смотрит на старого друга. Не похоже это на Штейнберга. Хоть и сдерживает он себя, а волнение прорывается – в словах, в интонации, в том, как палкой постукивает по перилам мостика. Да что это с ним, куда делись его невозмутимость, ирония?
– Ладно, – обрывает вдруг Штейнберг самого себя. – Разговорился… Пошли, Вера нас ждет.
Вера Никандровна встречает их у калитки.
– Ну что это вы запропастились? Чай успел вскипеть и остыть, а вы…
– Вера, у меня в чемоданчике банка бразильского кофе, – говорит Круглов. – Сейчас достану.
– Пей, если хочешь, сам. Мы кофе не пьем.
Вера Никандровна за минувшие годы постарела, похудела, на щеках прорезались сеточки мелких морщин. Она в простеньком зеленом платье-халате, босая.
– Ну хоть колбасу прими в подарок. – Круглов поднимается на веранду, проходит в дом.
– Галка спит? – спрашивает Штейнберг. – Не буди ее, пусть отсыпается.
– Не крутись под ногами, Рекс, – говорит Вера Никандровна собаке-овчарке, пытающейся привлечь к себе внимание хозяев. – Пусть отсыпается. Леня, мне показалось вчера, когда ты их привез, что у Галочки что-то произошло.
– Вечно тебе что-то кажется. Просто умученная от городской жизни.
Круглов спускается с веранды во дворик, протягивает Вере Никандровне палку колбасы в целлофане.
– Спасибо, Юра. У нас такой не бывает. Садитесь, мальчики.
Они садятся на скамьи за деревянный некрашеный стол под яблоней.
– Это финский сервелат, – говорит Круглов. – На День Победы дали в заказе фронтовикам.
– Хорошо живете в столицах, – говорит Штейнберг. – Сервелат кушаете. Артишоки небось тоже выдают?
– Молчи, домовладелец.
Они едят дымящуюся овсяную кашу. Еще на столе хлеб и крупно нарезанная Верой Никандровной колбаса.
– Да, я домовладелец, – подтверждает Штейнберг. – А что, это плохо? Это, если хочешь знать, главное достижение моей жизни. У человека должен быть свой дом и свой сад. Но каких трудов это стоило!
– Не говоря уже о деньгах, – дополняет Вера Никандровна. – Пришлось продать всю нашу библиотеку. – Она кидает Рексу кусок колбасы, тот ловит на лету и еще просит, повизгивает. – Хватит, Рекс. Финский сервелат не для собак.
– Собаки, – замечает Штейнберг, – похожи на детей: так же пылко любят колбасу. Но есть, конечно, и различия между ними.
– Тонкое наблюдение, – говорит Круглов одобрительно.
– Еще овсянки, Юра? – спрашивает Вера Никандровна.
– Нет, спасибо. Домик у вас, в общем, ничего. Плохо, что сортир во дворе. И комнат всего две, маловато.
– Бог даст, пристроим третью, – говорит Штейнберг. – Этот дом принадлежал младшему сыну Юсуфа Юсуфова. Помнишь старика?
– У которого вы снимали полдома? Он еще жив?
– А что ему сделается? По его воспоминаниям и моим расчетам ему не менее ста пятнадцати лет. Он родился вскоре после отмены крепостного права.
– Я так и думал, что он участвовал в добровольном присоединении Кавказа к России.
– За истекшие полвека твои шуточки не стали умнее. Так вот, старик жив. Умер его младший сын, тоже, конечно, старик, дом опустел, и Юсуф продал его нам сравнительно дешево. Юсуф – редчайший пример выживания человека в смертоносных условиях. Войны и революции. Коллективизация. Нашествие. Гибель братьев, сыновей. Выселение балкарцев в казахстанские степи. Десять раз у него вырубали или загаживали сад. Сто раз он должен был сгинуть, сдохнуть, окочуриться. Ан нет. Вот я тебя свезу к старику, пусть он сам изложит, в чем секрет его долголетия.
– Так чай или кофе будешь пить, Юра? – спрашивает Вера Никандровна. – Чай? Тебе покрепче?
– Все равно.
– Никакого секрета нет, – говорит она, наливая чай в большие чашки. – Просто Юсуф всю жизнь держится за свой клочок земли.
– Его отдирают, а он держится, – уточняет Штейнберг. – Но не только в этом заключается штука жизни.
Кто-то стучит у калитки. Вера Никандровна идет открыть, слышен взволнованный женский голос.
– Так в чем же штука жизни? – спрашивает Круглов, отпивая из чашки.
Но Штейнберг молчит.
Возвращается Вера Никандровна.
– Леня, я иду к Савченкам. Что-то с их Димкой стряслось, весь горит.
– Галка проснется – сходит посмотрит Димку.
– Нет, я схожу. Галочка будет спать до обеда.
С белой сумкой, вынесенной из дому, она направляется к калитке.
– Вера, туфли надень! – говорит ей Круглов, но она не отвечает, только головой качнула.
– У нее теперь пунктик – босая ходьба, – говорит Штейнберг. – Да тут недалеко, через дом. В поселке есть медпункт, и фельдшер многоопытный, только ленивый, все равно, чуть что, бегут к Вере.
– Она ведь не терапевт, не хирург…
– И не дантист, – кивает Штейнберг. – Она и не делает операций, и зубы не удаляет. Но заговорить может.
– То есть как?
– Ну, у Веры свой подход к болезням. Лечит она главным образом травами. И между прочим, бесплатно. Если ты наконец кончил пить чай, то пойдем, я хочу показать тебе сад.
Сад совсем маленький – несколько яблонь, айва, груша, две-три клумбы цветов и аккуратный квадратик земли, над которым торчат зеленые метелки.
– Видишь эти всходы? Ты не представляешь, сколько трудов положено, чтоб раздобыть семена. Это венерин башмачок. – Штейнберг делает паузу, чтобы насладиться эффектом.
– Замечательно, – говорит Круглов. – А где же араукарии?
Двое едут на велосипедах по проселочной дороге, обсаженной тополями.
Галя, в белой блузке и тренировочных брюках, мчится впереди. Оборачивается, одной рукой поправляя разлетающиеся волосы:
– Не слишком быстро еду, дядя Юра? Поспеваешь?
– Поспеваю кое-как, – ворчит Круглов, усердно крутя педали. – Зря я когда-то научил тебя ездить на велосипеде.
– Все вы несносные зануды, – смеется Галя.
– Кто – мы?
– Учителя! Нет чтобы порадоваться успехам ученицы.
– Я радуюсь.
– Незаметно, дядя Юра! Ну ладно. – Галя сворачивает с дороги в поле. – Привал!
В тени огромной чинары она спрыгивает с велосипеда. Круглов прислоняет свой велосипед к могучему стволу, отдувается, вытирает платком лицо.
– Эту чинару я помню с детства, – говорит Галя, отвязывая от багажника сумку. – Папа говорил, ей лет двести, а то и больше.
Они садятся на траву, Галя наливает кофе из термоса в бумажные стаканчики.
– Далеко еще до твоего водопада? – спрашивает Круглов, принимая из ее рук стаканчик.
– Далеко. Но если ты устал, дядя Юра…
– Я запыхался, но не устал. Послушай, Галочка, – говорит он, помолчав, попивая кофе, – ты обещала прояснить мне один немаловажный вопрос.
– Какой? – взглядывает она на Круглова.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
