Он вновь кивнул Трюгве. Артапан внезапно вырвался и попытался убежать, но со связанными за спиной руками и таким количеством преследователей он не сделал и нескольких шагов. Его последний вопль оборвал смачный удар топора.
– Глупо, – пробасил Трюгве, вытирая топор о кафтан макуранца. – Коли все равно умирать, лучше умереть хорошо. Ливаний все сделал правильно, Катаколон показал на двух оставшихся фанасиотов, угрюмо и потрясенно взиравших на происходящее:
– Ты им тоже отрубишь головы, отец? Крисп уже собрался было спросить, не откажутся ли они от своей ереси, но вовремя вспомнил, что любому их ответу верить нельзя: фанасиоты не считали зазорным лгать, спасая свои шкуры, а веру свою могли сохранять в тайне. Тогда Автократор обратился к Фостию:
– Нам попалась крупная рыба?
– Средняя, – ответил Фостий. – Они офицеры, но не из числа приближенных Ливания.
– В таком случае отведите их к остальным пленным, – приказал Крисп стоящим рядом охранникам. – Что с ними делать, я решу потом.
– Я никогда не видел – даже представить не мог – такого количества пленных. – Катаколон показал на длинные ряды фанасиотов, каждый из которых был привязан к стоящему впереди веревкой, охватывающей запястья и шею: тот, кто попытался бы бежать, лишь задушил бы стоящего рядом. – Что ты с ними сделаешь?
– С ними я тоже разберусь потом, – ответил Крисп. Его память вернулась на два десятилетия в прошлое, и он вспомнил жуткое зрелище множества пленных, убитых Арвашем. С тех самых пор он переполнился отвращением к бессмысленным убийствам, потому что не мог представить более короткой дороги в вечный лед.
– Ты ведь не можешь просто отпустить их по домам, в свои деревни, – сказал Фостий. – Я неплохо узнал фанасиотов, пока находился в их руках. Сейчас они пообещают тебе что угодно, а через год, два или три найдут себе другого предводителя и начнут новые набеги.
– Я это знаю, – подтвердил Крисп. – И рад, что ты тоже это понимаешь.
К ним подъехал Саркис. Несмотря на несколько окровавленных повязок, генерал пребывал в прекрасном настроении.
– Мы их разгромили и рассеяли, ваше величество, – прогудел он.
– Верно, – отозвался Крисп, но не столь радостно. Он научился мыслить более крупными категориями, чем одна битва или даже кампания. И от этой победы он желал получить больше, чем двухлетнюю передышку, о которой говорил Фостий.
Император почесал кончик носа – не столь внушительного, как у Саркиса, но все же превышающего видесское понятие о норме. – Клянусь благим богом… – вдруг тихо произнес он.
– Что такое? – встрепенулся Катаколон.
– Мой отец – в честь которого назвали тебя, Фостий, – всегда говорил, что в нас есть васпураканская кровь, хотя мы все время жили вдали от этих мест, вблизи прежней границы с Кубратом, а иногда даже за ней. И мне пришло в голову, что наших предков переселили туда из-за какого-то давнего преступления.
– Весьма возможно, – поддакнул Саркис, словно этим можно гордиться.
– И с фанасиотами мы можем поступить так же, – решил Крисп. – Если мы выкорчуем деревни, где ересь расцвела наиболее пышно, и переселим их жителей на дальний восток, скажем, к Опсикиону и выше, к Истру – в бывшем Кубрате и сейчас не хватает людей для обработки земли, – то через одно-два поколения фанасиоты, скорее всего, утратят свою веру, окруженные таким количеством крестьян-ортодоксов, как щепотка соли растворяется в кувшине с водой.
– Может получиться, – согласился Саркис. – В Видессе подобное уже проделывалось и прежде – иначе, как вы сами сказали, ваше величество, ваши предки не очутились бы там, где вы родились.
– Да, я читал про такое, – подтвердил Крисп. – Можно даже сделать переселение двусторонним и заткнуть крестьянами-ортодоксами бреши, которые появятся после высылки фанасиотов из окрестностей Эчмиадзина. Работа потребуется огромная, но если благой бог пожелает, мы таким способом разделаемся с фанасиотами раз и навсегда.
– Перемещать целые деревни – тысячи, а то и десятки тысяч человек – с одного конца империи на другой? И еще тысячи в обратном направлении? – спросил Фостий. – Не говоря уже об одной работе, подумай, сколько трудностей ты сам себе создашь!
Крисп раздраженно выдохнул:
– Вспомни – люди, которых мы только что победили, недавно разграбили и сожгли Кизик и Гарсавру, в прошлом году Питиос, и лишь владыка благой и премудрый знает, сколько поселений поменьше. Сколько забот и трудностей они нам уже доставили? Сколько их еще прибавилось бы, если бы мы их не одолели? А теперь положи их злодеяния на одну чашу весов, переселение деревень на другую и скажи, какая чаша перевесит.
– В Хатрише и Татагуше верят в Равновесие, – ответил Фостий. – Неужели ты справился с одной ересью только для того, чтобы присоединиться к другой?
– Я говорил не о Равновесии Фоса, а о тех весах, которые любой, имеющий хотя бы на драхму воображения, способен себе представить, – раздраженно бросил Крисп и тут заметил, что Фостий над ним смеется. – Ах, паршивец! Я и не думал, что у тебя хватит наглости подшучивать надо мной.
Фостий, что было ему свойственно, быстро стал серьезным вновь:
– Извини. Я проведу это мысленное взвешивание и скажу тебе свое мнение.
– Честное решение, – сказал Крисп. – А извиняться тут не за что – я понимаю шутки, даже над собой. Иначе Саркис провел бы немало лет в камере под зданием чиновной службы – если бы отыскалась такая, куда он поместится.
Генерал напустил на себя оскорбленный вид:
– Если бы меня посадили в тюрьму несколько лет назад, я не наел бы себе такое брюхо. Говорят, заключенных там хреново кормят – по крайней мере, по моим понятиям.
– Гмм-м. – Крисп повернулся к Фостию:
– Итак, куда склонились твои весы?
– Если это надо сделать, значит, надо. – Вид у Фостия был отнюдь не радостный, да и голос тоже, но Крисп его понимал. Он сам был не рад такому решению.
Когда он был еще мальчиком, его вместе с деревней переселяли дважды – один раз это насильно сделали кубраты, а второй – когда империя выкупила их у кочевников, так что ему были прекрасно известны ожидающие крестьян лишения. Но мне очень хотелось бы, чтобы нужды в этом не возникало.
– Мне тоже, – сказал Крисп. Фостий удивленно моргнул, и Крисп фыркнул: Сын, если ты думаешь, что такое решение доставляет мне удовольствие, то ты болван. Но я понимаю, что без этого не обойтись, и не пытаюсь уклониться. Мне бы тоже хотелось, надев красные сапоги, делать только то, что нравится, но приходится делать и то, что нужно, хотя в этом часто нет ничего приятного.
Фостий задумался над сказанным, и процесс этот четко отразился на его лице. Крисп отдал сыну должное; до похищения он, скорее всего, попросту отмахнулся бы от любых слов отца. Наконец, прикусив губу, Фостий кивнул. Крисп, весьма довольный, кивнул в ответ. Наконец-то ему удалось убедить в чем-то своего упрямого сына.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
