как сообщил полковник Дессен, руководитель политического отдела армии, который пришел к выводу, что солдаты «предчувствовали бедствие, которое их ждало»{484}.
Наблюдая с Воронцовой горы, Реглану было видно, что несвязная французская атака становится кровавой катастрофой. Одна французская колонна слева от Малахова прорвалась, но её усиление подвергалось уничтожению российской артиллерией с Малахова и Редана. Реглан мог бы помочь французам, обстреливая Редан, как предусмотрено в изначальном плане союзников, перед тем как начать штурм. Однако он почувствовал себя обязанным по чести и долгу поддержать французов, нападая на Редан сразу, без предварительного обстрела, даже если он, возможно, знал, хотя бы по событиям предыдущего часа, что такая политика обречена на катастрофу и бессмысленную жертву большого количества людей. «Я всегда охранял себя от того, чтобы быть обязанным к штурму в тот же момент, что и французы, и я чувствовал, что у меня должна быть надежда на их успех, прежде чем я брошу наши войска», написал Реглан Пэнмюру 19 июня. «Но, увидев, как упорно сопротивление им, я считал своим долгом помочь им, атакуя сам… В этом я совершенно уверен, что если бы войска остались в наших окопах, французы приписали бы свою неудачу нашему отказу участвовать в операции»{485}.
Британская атака началась в 5:30 утра. Атакующие бросились из карьеров и траншей по обе стороны от них, за ними следовали отряды поддержки с лестницами для взятия стен Редана. Скоро стало ясно, что это было безнадежное дело. «Едва солдаты начали показываться над бруствером траншей, как на них обрушился самый убийственный шрапнельный огонь, который когда-либо кто-то видел», сообщал сэр Джордж Браун, которому было поручено командовать атакой. Первая залп русских войск вывел из строя треть атакующих. Из траншей слева, Кодрингтон наблюдал разрушительное воздействие заградительного огня на войска, пытающиеся пробежать 200 метров по открытой местности до Редана:
В тот момент, когда они появились, по ним открыли шрапнельный огонь — земля буквально была вспахана — многих сбило, пыль ослепила их, и я видел, как многие свернули к траншее слева от себя. Офицеры сказали мне потом, что они были ослеплены пылью, поднятой шрапнелью; и один из них сказал мне, что он был полностью выбит из сил — задыхался — уже на полпути{486}.
Под градом шрапнели войска начали колебаться; кто-то потерял самообладание и убежал, несмотря на все усилия офицеров собрать людей угрозами. В конце концов первая линия атакующих и поддержка с лестницами добрались до засеки, примерно в 30 метрах от рва перед Реданом. И пока они пытались продраться через дыры в засеке, русские «забрались на брустверы Редана и выпускали по нам залп за залпом», вспоминал Тимоти Гауинг:
Они подняли большой черный флаг и бросили нам вызов. Было слышно крики «это убийство!», пока трусливый противник палил часами по нашим соотечественникам, пока они лежали в муках и крови. Кто-то из офицеров сказал, «Так не пойдет — мы им еще отплатим за это!» Мы бы простили их всех, если бы они не расстреливали несчастных беззащитных раненых.
Группа атакующих сократилась до последней сотни человек, которые начали отступать, несмотря на офицеров, чьи угрозы в их адрес были проигнорированы. По словам одного из офицеров, который пытался заставить одну группу продолжать атаку, «они были убеждены, что еще один шаг вперед и они взлетят на воздух; они готовы сражаться против любого количества людей; но они не пойдут вперед, чтоб их разорвало»{487}. Ходили устойчивые слухи о том, что Редан заминирован.
Тем временем 2000 человек из 3-й дивизии под командованием генерал-майора Эйра на левом фланге прорвались в пригороды самого Севастополя. Им было поручено занять некоторые русские стрелковые позиции и, если атака на Редан позволяла, продвигаться дальше вниз по балке дома Пикке. Но Эйр превысил полученный приказ и продвинул свою бригаду дальше, разгромив русских на кладбище, прежде чем попасть под тяжелый огонь на улицах Севастополя. Они оказались в тупике, вспоминал капитан Скотт из 9-го полка: «мы не могли ни продвигаться, ни отступить, и вынуждены были удерживать свои позиции с 4 утра до 9 вечера, 17 часов под ружейным огнем, снарядами, гранатами, картечью и огнем сотен стрелков, единственным прикрытием для нас были дома, которые разрушались вокруг нас с каждым выстрелом». По словам подполковника Александера из 14-го полка, штурм города стал своеобразным приключением, поскольку некоторые ирландские солдаты «ворвались в часть Севастополя, очутились в домах с женщинами, картинами, мебелью и пианино; они также столкнулись с крепким вином… Некоторые ирландские парни наряжались в женщин и так сражались; некоторые из них принесли с собой зеркала, столы и куст смородины с ягодами!» Но для остальных, укрывавшихся в разрушенных и обрушивающихся зданиях от огня врага, день прошел без подобных развлечений. Только под прикрытием темноты им удалось отступить, унося с собой сотни раненых{488}.
На следующее утро было объявлено перемирие, чтобы собрать убитых и раненых с поля боя. Потери были огромны. Британцы потеряли около 1000 человек убитыми и ранеными; французы вероятно в шесть раз больше, точное число не было озвучено. Капитан зуавов, который был одним из тех, кто собирал убитых, описал увиденное в письме домой 25 июня:
Я не буду рассказывать вам обо всех ужасных ощущениях, которые я испытал, придя на эту землю, усеянную телами, гниющими на жаре, среди которых я узнал некоторых своих товарищей. Со мной было 150 зуавов, с носилками и флягами с вином. Врач который был с нами сказал нам сначала заботиться о раненых, которых еще можно было спасти. Мы нашли много таких несчастных — все просили пить, и мои зуавы наливали им вино… Везде был невыносимый запах разложения; зуавы вынуждены были прикрывать нос платком, перенося мертвые тела, у которых свисали головы и ноги{489}.
Среди мертвых был и генерал Мейран, которого Пелисье обвинил в поражении в докладе Наполеону, хотя, если говорить откровенно, сам Пелисье был как минимум также ответственен за внезапные изменения в плане. Реглан, конечно, считал, что Пелисье виноват в первую очередь, не только за изменение плана, но и за решение ограничить штурм Малаховым курганом и Реданом, вместо того чтобы провести широкомасштабный штурм города, что могло бы привести к рассеиванию сил русских защитников — решение, которое, по его мнению, Пелисье принял из опасений, что французские войска могли бы «выйти из под контроля» в городе, как он объяснил в
