и автоматной очередью. За ним к кокосовым пальмам поволокли Тунтина Касереса, и он, прежде чем упасть, успел крикнуть Рамфису: «Выродок, трус, педераст!» Потом — Модесто Диаса, который прокричал «Да здравствует Республика!» и упал на землю, корчась, прежде чем испустил дух.
Теперь подошла его очередь. Им не пришлось ни волочить его, ни толкать. Коротенькими шажками, насколько позволяли путы на ногах, он сам подошел к кокосовым пальмам, где уже лежали его друзья; он не переставал благодарить Бога за то, что Он позволил ему быть с Ним в его последние мгновения, и с грустью подумал, что так и не узнает никогда Баскинту, маленькое ливанское селение, откуда, дабы сохранить свою веру, ушел род Садкала искать счастья по Божьему свету.
XXII
Когда, все еще не отойдя от сна, президент Балагер услыхал телефонный звонок, он сразу почуял, что дело серьезное. Одной рукой он протирал глаза, другой поднял трубку. Звонил генерал Хосе Рене Роман и созывал в Генштабе совещание на высоком уровне. «Убили», — подумал он. Заговор удался. Он проснулся окончательно. Нельзя было терять время на жалость или на гнев; в данный момент главной проблемой был военный министр. Он откашлялся и проговорил спокойно: «Коль скоро произошло столь серьезное событие, мне, как президенту Республики, надлежит находиться не в казарме, а в Национальном дворце. Я еду туда. Напоминаю, что совещание будет происходить в моем кабинете. Всего хорошего». И повесил трубку прежде, чем министр успел что-либо возразить.
Он встал, оделся очень тихо, чтобы не разбудить сестер. Они убили Трухильо, это точно. И затевается государственный переворот, который возглавляет Роман. Зачем его зовут в крепость имени 18 Декабря? Чтобы заставить уйти со своего поста, арестовать или потребовать, чтобы он поддержал мятеж. Затея выглядит глупо и спланирована плохо. Вместо того, чтобы звонить ему, он должен был прислать за ним конвой. Хотя Роман и долго стоял во главе вооруженных сил, такого авторитета, чтобы заставить подчиняться военные гарнизоны, у него не было. Так что затея провалится.
Он вышел и попросил охрану разбудить его шофера. Пока шофер вез его в Национальный дворец по безлюдному и темному проспекту Максиме Гомеса, он представил, что произойдет в ближайшие часы: противостояние военных гарнизонов — мятежных и оставшихся верными — и, возможно, военное вторжение Соединенных Штатов. Вашингтон наверняка захочет для этого случая подобия законности, а в данный момент эту законность как раз и представляет президент Республики. Его пост был декоративным, это так. Но со смертью Трухильо он приобрел реальное содержание. Теперь от его поведения зависело, превратится ли он из ничего не значащей фигуры в главу государства Доминиканская Республика. Возможно, сам того не зная, он с самого своего рождения, в 1906 году, жил в ожидании этого момента. И еще раз, снова он повторил девиз всей своей жизни: ни на миг, что бы то ни было, не терять спокойствия.
Это решение только укрепилось, когда он вошел в Национальный дворец и сразу почуял разброд и растерянность. Количество охранников удвоилось, по коридорам и лестницам бродили вооруженные солдаты, ища, в кого бы пальнуть. Некоторые офицеры, увидев, как он спокойно и несуетливо идет к своему кабинету, похоже, испытали облегчение: возможно, он знает, что надо делать. До кабинета он не дошел. В приемной рядом с кабинетом Генералиссимуса он увидел семейство Трухильо: жену, дочь, братьев и сестер, племянников и племянниц. Он направился к ним с выражением печальной серьезности на лице, какого требовал момент. Анхелита была бледна и вся в слезах; но надменное, массивное лицо доньи Марии пылало яростью, безмерной яростью.
— Что с нами будет, доктор Балагер? — бормотала Анхелита, беря его под руку.
— Ничего, ничего страшного, — подбодрил он ее. Обнял и Высокочтимую Даму. — Главное — сохранять спокойствие. Держаться мужественно. Бог не допустит, чтобы Его Превосходительство умер.
Беглого взгляда ему было достаточно, чтобы понять, что это никчемное племя совершенно растерялось. Петан, потрясая автоматом, крутился на месте, точно пес, который норовит укусить собственный хвост, и весь в поту выкрикивал какую-то чушь насчет горных кокуйо, его личного войска; Эктор Бьенвенидо (Негр), экс-президент, похоже, впал в кататонический идиотизм: слюни текли изо рта, а глаза смотрели в пустоту, как будто он старался вспомнить, кто он и где находится. И даже самый неудачливый из братьев Хозяина, Амабле Ромео (Пипи), тоже был здесь: в отрепье, словно нищий, он съежился на стуле и замер с открытым ртом. Расположившиеся в креслах сестры Трухильо — Ньевес Луиса, Марина, Хулиета, Офелиа Хапонеса — вытирали глаза и смотрели на него, моля о помощи. Каждому он шепнул ободряющее слово. Образовалась пустота, и ее надо было заполнить как можно скорее.
Он вошел в кабинет и вызвал генерала Сантоса Мелидо Марте, генерального инспектора вооруженных сил, офицера из высшего военного командования, с которым у него были давние отношения. Тот ничего не знал и был так ошеломлен известием, что целые полминуты только и повторял: «Боже мой, Боже мой». Он попросил его позвонить командующим армий и начальникам военных гарнизонов Республики и заверить их, что предполагаемое злодейское убийство не поколебало конституционного порядка и что они пользуются доверием у главы государства, который подтверждает занимаемые ими посты. «Сию минуту берусь за дело, сеньор президент», — простился генерал.
Ему сообщили, что папский нунций, консул Соединенных Штатов и поверенный в делах Соединенного Королевства находятся у входа во Дворец, но их не пускает охрана. Привело их сюда не известие о покушении, а насильственный захват монсеньера Рейлли вооруженными людьми, которые, взломав двери, ворвались в колледж святого Доминго. Они стреляли в воздух, избили монахинь и священников-редентористов из Сан-Хуан-де-ла-Магуана, сопровождавших епископа, и убили сторожевого пса. Прелата увели силой.
— Сеньор президент, возлагаю на вас ответственность за жизнь монсеньера Рейлли, — предупредил его нунций.
— Мое правительство не потерпит, чтобы покушались на жизнь епископа, — предупредил американский дипломат. — Мне не надо напоминать вам, что Вашингтон беспокоится за судьбу Рейлли, поскольку он — гражданин Соединенных Штатов.
— Прошу вас, садитесь. — Он указал на стулья вокруг его письменного стола. Поднял телефонную трубку и попросил соединить его с генералом Вирхилио Гарсией Трухильо, начальником военно-воздушной базы Сан-Исидро. — Обернулся к дипломатам. — Поверьте мне, я сожалею не меньше вас. И не пощажу сил, чтобы положить конец этому безобразию.
Наконец он услышал голос родного племянника Генералиссимуса. Не отрывая взгляда от визитеров, он заговорил размеренно:
— Я говорю с вами как президент Республики, генерал. И обращаюсь к начальнику базы Сан-Исидро, а также к любимому племяннику Его Превосходительства. Ввиду
