Я: Откуда ты узнала?
П.: От меня ничто не укрывается, Франсиско. Я знаю даже, почему ты на мне женился, ты, бессердечная скотина!
Я: И почему же я на тебе женился?
П.: Потому что тебе казалось, что я вскрою родник твоей гениальности, что рядом со мной она разольется широкой рекой. Но гениальность, Франсиско, это дар Божий. Тебе он был предложен. Ты узрел его. Ты взял его. И что же ты с ним сделал? Ты продал его. Вот почему Бог от тебя отвернулся. Он счел тебя шлюхой, и был прав.
Я: Заткнись! Заткнись! Заткнись!
П.: No, no, no que no! Всему есть предел, Франсиско Фалькон. Ты выслушаешь меня до конца. Ты получил дар видения… дар совершенного видения. Тебе приоткрылась природа вещей, а ты пустил ее по рукам. Когда я вернулась к тебе, о, до чего же ты был трогателен! До чего признателен! Твоя муза опять с тобой! И ты попросил меня вновь показаться тебе такой, как в тот раз, но тебе больше не удалось заглянуть внутрь. Ты способен видеть только то, что сверху. А малевать по поверхности может каждый. В медине каждый день что-нибудь белят.
Я: Опомнись!
П.: Это ты опомнись! И признайся хотя бы себе, раз уж не можешь признаться мне, что ты убил Тарика Чечауни и уничтожил его работы потому…
Я: Замолчи, Пилар!
П.:…что он, бедный арабский парень из Рифа, преуспел там, где ты потерпел неудачу. Тарик прямо взбесился, когда его отец продал ту костяную статуэтку. Только узнав, что она теперь у меня, он успокоился. Тарик создавал свои произведения не для продажи. Они стояли между ним и его Творцом. Таков был его принцип. Такова была его мораль. Нельзя выставлять прозрение на аукцион.
Я поднялся на дрожащих ногах. Все мои силы собрались в комок ярости. Я походил на готовый извергнуться вулкан. Мне пришлось опереться обеими руками о стол, чтобы сдержаться. Она еще больше подалась вперед, сверкнув резкой крепкой белизной зубов. Ее полные бешенства глаза метали в меня зеленые молнии.
Я: А что же тогда делала его статуэтка в витрине магазина?
П.: Никто из нас не лишен тщеславия, но только некоторых оно сжирает с потрохами.
Я ударил ее. Хлестнул по лицу тыльной стороной руки. Она влетела в стену и грянулась об пол, как оглушенный жук. Потом отползла в угол и села там, стараясь прийти в себя. У меня ломило костяшки пальцев. Я жаждал крови, но что-то удерживало меня. П. с трудом поднялась с пола, опираясь рукой о стену, с которой посыпалась побелка. Она зажмурилась и потрясла головой, преисполняясь решимостью.
П.: Я сейчас подкормлю того дикого зверя, что сидит у тебя в голове. Знай: ты убил отца моего последнего ребенка, и тебе нет и не будет прощения.
Она вышла из комнаты. Мой кипящий разум с трудом расшифровывал последнюю фразу, представлявшую собой цепочку когтистых «иксов», которая колючей проволокой обвилась вокруг моей груди. Я вынужден был опуститься на стул. Меня парализовала боль. Сердце словно сжало, смяло тисками. Сквозь одуряющий вой в голове я различил удаляющийся стук ее каблуков по выложенным плитками коридорам. Хлопнула дверь. Щелкнул замок. Я хотел окликнуть ее, вернуть обратно, чтобы она спасла меня. Но мне ничего не оставалось, как в одиночку переносить ту жуть, от которой, казалось, готова была лопнуть грудная клетка. Мое лицо застыло в долгой страдальческой гримасе. Неожиданный всхлип завершился громоподобной отрыжкой, наполнившей комнату зловонием несвежего чеснока. Сразу же пришло облегчение. Смерть отступила. Я вышел из дома и отправился в мастерскую спать. Утром я проснулся с ясной головой и записал все, что произошло, как будто это был неприятный сон. Я не верю тому, что она сказала о Хавьере. Она просто мстила мне за мой спонтанный взрыв гнева.
13 января 1961 года, Танжер
Днем я вернулся домой. Открыв дверь, я сразу почувствовал запах гари или, вернее, потухшего костpa. Во дворике было черное пятно, и ветер взметал хлопья сожженной бумаги, которые порхали и кружились, как туча мотыльков в замкнутом пространстве. Я шел через эту метель, и черные крапинки липли к моему холодному, но потному лицу. Я не мог понять, зачем здесь разводился костер, пока не заметил уцелевший клочок бумаги с бахромой пепла по краям. Я перевернул его и увидел линию, проведенную угольным карандашом. Войдя в свою бывшую мастерскую, я замер перед комодом, нижний ящик которого был открыт. Семь моих драгоценных рисунков исчезли.
Я рассвирепел и рванул через весь дом в спальню П., но уперся в запертую дверь. Я высадил ее плечом и влетел в комнату. Она была пуста. Я схватил костяную статуэтку и помчался в мастерскую на берегу. Там я поднялся на крышу и сразу двумя молотками разбил фигурку на мелкие кусочки, а затем с остервенением размельчил их в ступке. Сбегав в дешевый сувенирный магазин, я купил простой глиняный сосуд и ссыпал туда толченую кость. Дома я поставил урну на туалетный столик П.
18 января 1961 года, Танжер
Мы не обменялись ни словом. Черное пятно во дворике исчезло. Пропал и сосуд. Несколько дней он простоял на ее туалетном столике, а потом испарился. П. и я маневрируем друг вокруг друга, как будто мы император и императрица на грани государственного переворота, который отдаст власть кому-то одному. Мы знаем, чем это кончится. Подозрение витает по коридорам. Мы все время вместе, что тягостно для нас обоих, но нам постоянно приходится следить за тем, что делает противник. Она пьет и ест только то, что ей готовит ее горничная-берберка. Я делаю вид, что мне это безразлично, и хожу обедать в ресторан отеля «Вилла де Франс». Я изучаю ее привычки и выжидаю. Есть одна древнеримская история про мужа и жену, оказавшихся точно в такой ситуации. Жена заметила, что муж ест фиги прямо с дерева, намазала их ядом и смотрела, как он умирает. Сейчас не сезон инжира.
25 января 1961 года, Танжер
Я сижу в мастерской. Мне пришлось потратить целый день на поиски бумажного кулечка, который сейчас лежит передо мной на столе. Я курю и разворачиваю его. Взяв пальцами два шарика цианида, подаренных мне легионером, которого я спас от тюрьмы, я подношу их к носу и нюхаю. Ничем не пахнет. Вроде бы я где-то читал, что цианид отдает миндалем.
2 февраля 1961 года, Танжер
П. стала уходить спать раньше обычного, и теперь берберка зовет кого-нибудь из детей, чтобы тот отнес ей теплое миндальное молоко. Пако и Мануэла всегда посылают Хавьера, и он с удовольствием выполняет поручение. Я наблюдаю из дворика. П. ставит молоко на прикроватную тумбочку, целует и крепко обнимает Хавьера, прежде чем отправить его спать. Потом пьет молоко и выключает свет.
Я спрашиваю себя, хочу ли я этого. Стать женоубийцей. Неужели я настолько аморален? Такой вопрос вряд ли уместен. Мораль тут уже ни при чем. Ночи становятся длиннее, и я все больше времени провожу в темноте уединения, размышляя. Я лежу посреди мастерской, над головой сетка от москитов, и в памяти воскресают воспоминания о первых днях в России. Я смотрю через прицел на гадину, выдавшую Паблито, и вижу ее тяжело вздымающуюся грудь, потом смещаю прицел и по команде стреляю ей в рот. Ее челюсть превращается в месиво. Ответ готов.
5 февраля 1961 года, Танжер
Я сижу во дворике под фиговым деревом. При мне оба цианидных шарика. Я перекатываю их в руке. Мной движет отнюдь не ненависть, а необходимость. Для нас настал критический момент. Ничего уже нельзя изменить.
Вот берберка зовет детей. Минуту спустя босые ноги Хавьера уже шлепают по терракотовым плиткам. Я прячусь в одной из комнат коридора, ведущего в спальню П. Слышен приближающийся шелест Хавьеровой пижамы».
И опять неумолимо настойчивый голос Серхио уплыл вдаль. Хавьер увидел свои босые ноги на терракотовых плитках пола. У его подбородка стакан миндального молока. От напряжения он закусывает губу, стараясь не пролить ни капли, и вздрагивает от испуга, когда прямо у его плеча возникает огромное лицо отца. Оно выплывает из темноты так внезапно, что Хавьер чуть не роняет стакан, который отец, слава богу, успевает взять у него из рук.
