оставив Старкова позади себя.
— Наказание за умышленное сокрытие преступления — назначение в дисциплинарную роту: туда же, где проходят службу ваши бывшие боевые товарищи, сделавшие неверный выбор в пользу самовольного оставления пункта дислокации. И, само собой, строгий выговор. Ефрейтору Абидину понятно всё сказанное?
— Так точно, — сказал понурый Абидин, испытавший, как мне показалось, некоторое облегчение, несмотря на видимую суровость судьбы, которую ему прочил Старков. Затем он добавил, уже чуть более бойко: — Я — есть строгий выговор!
— Наказание за самосуд, нанесение побоев дезертирам, содержащимся в пункте временного размещения, за убийство одного из них, а также за сокрытие преступления и вовлечение других солдат в преступный сговор — расстрел. Приговор будет приведён в исполнение мною лично, немедленно.
Казалось, Громова убаюкал тон, которым говорил Старков, и те пресные, канцелярские, казённые формулировки, которые он использовал в своей речи. Будучи недалёким, да и, по правде сказать, глуповатым парнем, бедняга Громов не сразу понял, что вообще только что сказал полковник. Он всё стоял там, на краю балкона, и старался выглядеть виновато: действительно, было заметно, даже издалека, что он скорее делает вид, чем в самом деле чувствует за собой какую-либо вину. И вот, спустя секунду после того, как до него, казалось, дошёл смысл сказанного Старковым; в момент, когда ему в затылок уже смотрело чёрное дуло пистолета полковника, Громов вдруг выпучил глаза, открыл рот и попытался было что-то сказать:
— Ка…
А потом — «Бах!» И для Громова всё закончилось.
И опять всё из-за меня.
Что же я, чёрт побери, наделал?
День 88
Ира не разделяла моих сокрушений по поводу смерти рядового Громова. Более того, она вообще не считала, что я в ней виноват.
— Он сконструировал свою смерть, — говорила она, — Сам. Надо было соображать, что делает. Ты здесь ни при чём, слышишь? Представь, что ты был бы свидетелем по делу об убийстве, и убийце грозила бы смертная казнь. Неужели ты стал бы его выгораживать и врать про то, что видел своими глазами? Стал бы ты спасать убийцу в прежнем мире?
— Наверное, нет.
— Вот и здесь — то же самое. Этот Громов — жертва цепочки обстоятельств, которую он сам же и запустил. А если ещё он, как ты говоришь, издевался там ходил над всеми над ними, то я считаю, что он получил по заслугам.
Ира стала моим голосом разума. Даже нет, не совсем разума — голосом холодного рассудка. В моменты, когда я по своему обыкновению стремился упасть в водоворот чувств, тревог и треволнений, разговоры с ней успокаивали меня и приводили в равновесие. Её было не узнать. Всего несколько дней, всего-то — смена одежды и пара уроков солдатской выправки, и она, будто глина в руках умелого гончара, приняла совершенно другую форму. Я же, по моим ощущениям, пока остаюсь рыхлой, бесформенной кучей, крутящейся на кругу в надежде вскоре стать хотя бы подобием какого-нибудь горшка или чашки — да хоть чего-нибудь. Нужно придумать себе какую-нибудь цель для нахождения здесь. Пока я здесь только ради неё.
День 89
Сегодня тех из нас, кто хоть какое-то время пробыл в городе во время разгула мертвецов, вызвали на отдельное мероприятие, на время сформировав из нас отдельный взвод. В нём были только новоприбывшие. Солдаты, нёсшие службу с самого первого дня апокалипсиса, а также те из гражданских, кто последовал за ними во время их отступления, в нашу компанию не попали. Сначала мы гадали, для чего нас собрали вместе по такому странному критерию. Чуть позже всё встало на свои места.
Нас вызвали на беседу в штаб, в самую ставку командования, где планировалась вся будущая городская операция. Полковник Старков вместе со своими заместителями хотел опросить каждого, чтобы получить больше информации об актуальной обстановке в городе. Командирам рот и взводов он это поручать не стал: вероятно, хотел услышать всё из первых уст, чтобы ничего не исказилось, как в игре в «глухой телефон». По одному мы заходили в кабинет и отвечали на вопросы больших начальников. Можно считать, что нам повезло: для остальной части учебной роты в это время продолжались изнурительные тренировки по строевому шагу, подходу к огневому рубежу, рукопашному бою и всякому прочему.
Меня позвали одним из последних. Я вошёл и удивился, увидев внутри кабинета абсолютно киношную картину: несколько больших шишек-генералов в полумраке тускло светящей настольной лампы, при задёрнутых шторах, склоняются над огромной картой, расстеленной во весь письменный стол, с видом глубочайшей задумчивости. Мне было любопытно, создали ли они такой антураж для себя нарочно или оно само так вышло. Возможно — и то и то. Чтобы лучше что-то делать, весьма продуктивно окружать себя атрибутикой этого процесса. Для писателя, наверное, хорошо сидеть в каком-нибудь мрачном кабинете с чашкой кофе и сигаретой — даже если ни кофе, ни сигареты он на дух не переносит — и ваять что-нибудь, вдохновляясь одним лишь образом самого себя, своей собственной картинкой. Художнику, наверное, приятно окружать себя всякой вырвиглазной чепухой и одеваться как пугалу, лишь бы походить на расхожий образ художника в своей голове. Так и цвет ровнее ложится, и вообще всё идёт как по маслу. Вот и полковнику с его заместителями, наверное, думалось лучше, когда они ощущали себя теми самыми двигателями миниатюрных фигурок по картам из военных фильмов. А может, я просто ничего не соображаю, и меня все эти командиры с их лаем беспрестанных команд так достали, что я при любом удобном случае унижу их в своём воображении.
— Расскажи, что ты видел в городе, — начал Старков, обратившись ко мне после того, как я выполнил все формальности при входе, — С самого начала своего пребывания там и до момента, когда ты оттуда выбрался. Особое внимание удели местоположению. Не стесняйся подходить к карте и показывать всё на ней. Мы с коллегами будем задавать тебе уточняющие вопросы, чтобы помочь всё как можно более подробно нам изложить.
И я рассказал им всё, что рассказывал в этом самом дневнике, с того самого дня, как вообще взялся за него. Правда, чуть более лаконично: по-военному. Свои переживания, пустопорожние размышления и рефлексию я, разумеется, опустил, оставив лишь вереницу событий, локаций и персоналий.
Узнав про Радугу, Старков покачал головой.
История про тех детишек из спорткомплекса покорила всех.
Потом — орды бродячих трупов в центре, редкие выжившие, которых я встречал, и всё такое прочее.
В конце моего рассказа один из замов попросил меня вернуться к тому моменту, где на меня напала
