Всякое было в СССР. Я же не знаю, может, отец Эдуарда — серьезный функционер, и дача ведомственная. Вряд ли, все же…
Среди ворья мало людей, которые готовы признать, что они преступники. Эти часто ратуют за то, что воровство есть не что иное, как акт справедливости. Тянет рабочий проволоку с завода, обмотав её вокруг своего тела и прикрыв пальто, и думает — что раз его лишили прогрессивки, так он должен обязательно своё добрать.
Мы споро стали вылезать из машин и разгружаться. Я почти не участвовал в этом процессе, стараясь поговорить с чуть захмелевшими девчонками. Я не только, да и не столько, пялился на выдающиеся формы Лиды, которая так и норовила привлечь меня своими выпуклостями, сколько старался расспросить девчонок, чем и как занимаются родители Эдуарда.
Ага, ясно. Отец Эдуарда — снабженец… Всё, даже не нужно узнавать про мать.
— Только не нужно, как в прошлый раз… Пошли курить, и всё — не заткнуть вас было, всё о своем кружке спорили и на нас не обращали внимание. Отдельно соберетесь, а сейчас давайте без этого, — сказала Лида.
Удивительно, но и она, и её подружка Вера, что сидела со мной на задних пассажирских местах в «Волге», были осведомлены о том, что есть некий кружок по интересам, куда входят разные, чаще всего, не самые неустроенные молодые люди. Сокрушались, что их в это благородное собрание не принимают, мол, исключительно мужской кружок. А они, видите ли, не только красивые, но и чертовски умные!
Когда в прошлой жизни я разрабатывал Чубайсова, то его деятельность до начала восьмидесятых годов у меня вызывала намного меньше интереса, чем тот период, когда он уже начал обрастать всеми своими связями и возможностями, что сделали из него могильщика Советского Союза. Ни о каком Эдике там речь не шла.
Возможно, он был лишь проходной фигурой на пути к «дерьмократическому» будущему? Просто забыли Эдика по дороге. Или же парень в какой-то момент испугался и соскочил с узкой дорожки.
Но теперь именно он был для меня ключиком к тем длинноруким людям, кто всё это замутил.
Из того, что я узнал пока это собрание кажется каким-то увлечением, не совсем серьёзным, просто компанией умных парней, отпрысков далеко не последних в Ленинграде родителей. Более всего пока мне это собрание напоминает студенческие клубы по интересам, как в западных университетах.
Ведь для поддержания интереса достаточно создать ореол таинственности, романтики, показать молодым амбициозным людям, что от них может хоть что-то зависеть в будущем, посулить обеспеченную будущность.
Не все будут обеспечены — но это реально для небольшой компании в человек в двадцать. Да и не только в будущем, а прямо сейчас. Дарить или продавать не за дорого дефицитные или импортные шмотки. Вроде как, открыть для будущих реформаторов этакую «Берёзку», магазин, где всё можно приобрести за фантики, заменяющие иностранную валюту. И сложно представить себе молодого человека, который не польстился бы на такие условия жизни.
Так что это одновременно и иезуитская хитрость, и качественная организация, система, похожая на сетевой маркетинг, когда можно привести друга и получить за это блага. Так что недостатка в адептах нового пути развития Советского Союза не будет. Тем более, если прикрываться цитатами из собраний сочинений Ленина.
Читал я книжку бывшего президента Российской Федерации, ещё одного могильщика Советского Союза, Бориса Николаевича, не к столу упомянутого, Ельцина. Так он в 1991 году писал о том, что ни о каком капитализме даже не помышляет, что лишь идёт ленинскими заветами по воссозданию в новых условиях экономической системе НЭПа. Такой по книге выходил коммунист, что прямо веришь. Веришь в то, что лжец отчаянный. Ведь уже через полгода после выпуска этой книжонки он говорил совсем другие слова.
Любитель пьяных танцев под оркестр в этой реальности может прослыть, если выживет, конечно, плагиатором.
А если говоришь о каких бы то ни было реформах в экономике, то, кроме как прикрываться ленинскими словами и выражениями о новой экономической политике, говорить, по сути, и нечего. Так что этот нарратив придётся брать на вооружение и мне. Ведь если переборщить и давить в сторону артелей по примеру сталинских, слушать будут с опаской — а значит, и не услышат.
Партийная номенклатура сейчас содрогается перед именем Иосифа Виссарионовича Сталина. Ведь того, что сейчас творится, Сталин не допустил бы.
А может быть, уже и остаётся только действовать методами инквизиций, массовыми сожжениями еретиков? Выжечь калёным железом, устроить террор откровенному ворью, чтобы заняться перераспределением общественных благ и на этой основе создать новое общество? Получается, я новый революционер. Экономический Зорро!
— Не-е-е, Тольчик, так дело не пойдёт, — из раздумий меня выдернул сам Эдуард. — Чего, старик, нос повесил? Рядом с тобой такие комсомолки, а ты грустишь и не пьёшь!
— А я уже и член партии, — похвалилась Лида.
— Лида, а ты — член? — решил пошутить ещё один персонаж, Сашок.
— У грузина спрашивают, — воспарил духом и я, понимая, что должен становится в этой компании своим, иначе смысла не было ехать. — Скажи, Гиви, а кем ты работаешь? Вожу членов суда. Кем-кем? Вожу членом туда-сюда.
Все заржали. Хорошо, когда бородатые, покрытые сединой анекдоты так живо воспринимаются. Но я при случае и свеженькое что-нибудь могу.
— Узнаю дружище Чубайсова! — воскликнул Эдуард, примеряющий на себя роль тамады, ну, или радушного хозяина.
Мы сидели во дворе, в большой беседке, где стоял массивный дубовый стол с лавками, человек так на двадцать, не меньше. Да и беседка была длинной и широкой. Здесь же рядом стоял большой мангал с красивыми ножками, украшенными железными розами. Такие мангалы, однако, в магазине не купишь! Это явно по доворённости умельцы делали, в обед на каком-нибудь заводе. Это, конечно, только для имущих. Неимущие, если решили пожарить мясо на углях, будут, скорее, использовать кирпичи, на худой конец вобьют рогатины над костром.
— Ну раз Тольчик решил развеселить нас анекдотом, то и я скажу, — вызвался Сашок, которому, как было видно, очень хотелось понравиться компании.
Парень старался изо всех сил. И не сказать, что без результата. Он смотрелся весьма остроумным и активным.
— Опять о какой-то пошлости скажешь, Сашко? — без намёка на осуждение, скорее, даже с надеждой спросила Вера.
— Скажу, но это тебе на ушко и наедине, — нашёлся Сашок. — Так вот, спрашивают у сантехника: а по какой статье ты сидел? По политической, — отвечает он.
