налита до краев. Отец пил «на свал».
Мать, мечась по комнате как угорелая, ставила на стол огурцы, капусту, свежую, дымящуюся картошку. Лицо у нее было счастливое и заплаканное.
Отец, увидев Аркадия, осклабился, встал и, подняв чуть ли не выше головы посудину с водкой, сказал с чуть приметной дрожинкой в голосе:
— Здорово, сынок!
— Здравствуй, батя! — прошептал Аркадий. — Вернулся?..
Вопрос был ненужным, неуместным.
— Привел бог! Кому беда, а мне удача. Год, одначе, просидел. А теперь вот снова дома. За здоровье их благородий, немцев! — Он засмеялся, расплескивая водку, и, подморгнув Аркадию, стал пить.
«Как темно в этом доме!» — подумал Аркадий.
Снова начиналось старое, мрачное.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Глава первая
ПРОРЫВ ФРОНТА
●
Та страшная — звездная и тревожно молчаливая — ночь была прожита. Саша проснулся, когда солнце уже взошло, и опять его поразила бесконечная тишина, прочно и тяжело придавившая землю. Жизнь на земле не замерла, природа жила — лениво кудахтала курица, щебетали за окном птицы, назойливо жужжала над кроватью звонкая муха, — но признаков человека, признаков войны, еще вчера такой близкой и реальной, не было, и только поэтому казалось, что мир вымер. Саша вскочил и, растолкав Гречинского, который спал на скамейке возле двери, вышел на крыльцо. Как и вчера, на небе не было ни облачка. Утренний холодок резко лизнул Сашины плечи. Крыльцо было мокрым от росы. Густая роса лежала на траве. В тени она была черная, как деготь, на солнце каждый ее шарик блестел, словно стеклянный.
Саша вышел на дорогу, пыль которой была прибита росой, словно дождичком, и напряженно вслушался. Нет, ничего, решительно ничего не слышно!
Протирая глаза, на крыльцо высунулся Гречинский.
— Где Вадим и Коля? — спросил его Саша.
— На сеновале спят…
— Буди! Ты чувствуешь? Ни звука. Черт знает что! Я сейчас к командиру…
Саша оделся и ушел.
Он вернулся быстро. Лев, Вадим и Коля умывались возле колодца.
— А командира-то нашего нет, сообщил Саша.
— Как нет? почти одновременно спросили все трое.
— Да так! Хозяйка сказала, что он еще вчера вечером ушел. Взял свой вещевой мешок и ушел.
— Ну, братцы, схватят нас здесь фашисты за глотку! — сказал Гречинский.
— Не паникуй! — обрезал его Сторман. — Командир, может, за инструкциями пошел.
— Ага, за инструкциями. К жене и к деткам.
— Стойте! Тише!..
Ребята застыли как вкопанные.
С юга, с той стороны, где стояла вчера пугающая тишина, отдаленный нарастал гул. И по тому, как он стремительно и бурно нарастал, все сразу поняли, что это летят самолеты и не бомбардировщики, а истребители. И летели они не высоко, а где-то возле самой земли. Казалось, громадный густой вал накатывается на деревню, сейчас же подомнет ее, раздавит. Ребята инстинктивно присели. И в то же самое время гул был внезапно прошит, пронизан другими звуками — металлически жесткими, лопающимися, злыми, — так звучат крупнокалиберные автоматические пулеметы. Затем рев моторов, казалось, парализовал на земле все движение, спеленал страхом все живые души — и ребята увидели четверку истребителей с крестами на крыльях. Истребители уходили над деревней к лесу. Над лесом они взвились вверх, набрали высоту, а затем одновременно — издали, как игрушечные, — заскользили вниз и, сверкнув в лучах утреннего солнца, исчезли.
— Обстреляли кого-то, — прошептал Гречинский.
— Возле самой деревни, — прибавил Коля Шатило.
— Ж-жуть! — сказал побледневший Сторман.
Гречинский усмехнулся:
— Наш партизан сдрейфил.
— Да брось ты! Сам белее мела.
— Ладно, ребята, не спорьте, надо решение принимать, — сказал Саша.
Но никакого решения они в то утро так и не приняли. Новые события захлестнули их, подхватили и понесли, вертя в неожиданных круговоротах и безжалостно швыряя из стороны в сторону.
Гречинский вышел на улицу, чтобы узнать, думают ли их соседи по ночлегу возвращаться в Чесменск, и вдруг крикнул:
— Красноармейцы!
В деревню входила какая-то воинская часть. Бойцы шли по четыре в ряд, но равнение не поддерживали и поэтому издали напоминали длинную, как очередь, толпу. Впереди шел командир. На груди у него висел немецкий автомат, короткий, с черным изогнутым магазином.
Войдя на окраину деревни, командир остановился, подозвал бойца. С минуту они совещались. Затем командир махнул рукой, крикнул что-то, и бойцы толпой побежали мимо него, в сторону леса.
— Опять с фронта, — с горечью сказал Гречинский.
— Ребята, надо же узнать, в чем дело! — крикнул Саша. — Ждите меня в избе, я скоро вернусь!
Он снял пиджак и через кочковатое поле побежал к лесу. Кочек на поле было так много, как бородавок на руках неопрятного мальчишки. Саша спотыкался и даже падал. Он бежал изо всех сил и все-таки не поспел к сроку: когда он тяжело ворвался в лес, там стояла мирная, непуганая тишина. Казалось, давно не ступала здесь нога человека.
Саша присел на корточки и вгляделся в затушеванную темнотой глубину леса. Он знал, что возле земли, между голых стволов, видно дальше. Но он ничего в лесном темно-зеленом хаосе не увидел. Птица, вычирикивающая над головой Саши свою незамысловатую песню, как будто подтверждала, что вокруг и в самом деле никого нет — один Саша на весь лес.
Саша сделал шагов сто и крикнул:
— Эге-ге-е-ей!
И опять зачирикала над головой любопытная птаха.
— Эге-ге-е-ей! — еще раз, надрываясь до хрипоты, разнес Саша свой голос по лесу.
Птица вдруг вспорхнула и улетела, мелькнув в ветвях цветным оперением.
— Тебе что, хлопец? — раздался за спиной Саши спокойный голос.
Саше показалось, что спросил лес. Он вздрогнул и отскочил в сторону. Перед Сашей стоял боец в пилотке со звездой и с немецким автоматом в руках.
— Не бойся, — сказал он. — Я свой. Тебе что? Чего орешь в лесу? Это ты бежал? — Боец показал взглядом в сторону поля.
Впрочем, это был не рядовой боец. На петлицах гимнастерки у него алели по четыре треугольника. Прекрасные советские воинские знаки различия! Родные треугольнички! Как обрадовался им Саша!..
— Товарищ старшина! — закричал он. — Вы командуете этим отрядом?
— Ну я, — ответил старшина, внимательно, спокойно и серьезно глядя на Сашу серыми, очень усталыми глазами. — А что тебе?
— Фронт прорван? Да? Вы окружены?
— Тиш-ше! — выкрикнул старшина сквозь зубы. — Чего разорался? Молчи!
Невдалеке послышался шорох, и из кустов высунулась стриженая черная голова с большими, торчащими в стороны ушами.
— Батраков, шо там таке?..
— Сиди, Матюшенко. Вот хлопец тут разорался. Орет, а зачем, сам не знает.
Черная стриженая голова скрылась.
— Ну, говори толком, чего тебе? — зашептал Батраков. — Садись.
Он опустился
