В то же мгновение грянул выстрел. Рейнджеры вскочили на лошадей. В эту минуту в ответ на одиночный выстрел грянул залп. Затем опять послышалось пять одиночных выстрелов из карабина, сопровождаемых громкими криками индейцев: это служило доказательством, что шериф, разряжая свой карабин, каждый раз ранил или убивал индейца. Вскоре появился и сам шериф, крича на ходу:
— Вперед, друзья!
Рейнджер, которому полковник Гейс поручил свою лошадь, поспешил к нему навстречу. Шериф одним прыжком вскочил в седло…
— Вперед, друзья! — повторил полковник отданное им приказание. — Но только помните — стрелять надо без промаха!
Луизиана присоединилась к командиру рейнджеров, который, припав к своему коню, скакал впереди отряда. Но индейцы предпочли не вступать с ними в битву и, заслышав боевой клич рейнджеров, моментально рассеялись в разные стороны.
Шериф осадил лошадь и, боясь попасть в засаду, свистком собрал рейнджеров и стал советоваться с ними; потом, обращаясь к Луизиане, спросил:
— Где ваши друзья? Где лагерь, в котором ваш дядя оставил вас с неграми?
— Лагерь там, на берегу реки, и мы его увидим, несмотря на темноту… если только блокгауз еще существует.
— Надеюсь на Бога, мисс, — сказал шериф твердым голосом, а затем, обращаясь к рейнджерам, скомандовал: — За мной!.. В карьер!..
Отряд ехал вдоль реки, и через полчаса бешеной скачки они были уже на вершине, откуда не только ясно была слышна перестрелка защитников блокгауза с краснокожими, но даже был виден огонь при каждом выстреле. Луизиана, видя, как часто сверкали выстрелы в самом блокгаузе, почувствовала себя несколько спокойнее и решила, что это происходит по всей вероятности потому, что ее дяде удалось благополучно пробраться со своими людьми туда. Но, когда она высказала эту мысль шерифу, тот, видимо, не разделяя ее мнения, спросил:
— Сколько людей у вашего дяди?
— Человек двенадцать или четырнадцать, — отвечала молодая девушка, — кроме того, там должен быть еще и Карроль со своим другом Торнлеем…
— Карроль? Какой Карроль?
— Вашингтон Карроль.
— Вашингтон Карроль? Вы в этом уверены?
— Да, — отвечала молодая девушка.
— Вы подвезли ваши фургоны к самому блокгаузу? — спросил затем шериф.
— Да, два фургона и карету… Когда начали строить блокгауз…
Но она не докончила начатой фразы, потому что как раз в эту минуту вспыхнуло пламя над двумя фургонами, загораживавшими вход в блокгауз, и осветило защитников укрепления. Двое из них как раз в этот момент, взмахнув руками, упали сраженные внутрь здания.
— Скорей!.. Помогите им! — умоляла Луизиана, которую эта кровавая картина приводила в ужас. — Скорей, иначе будет слишком поздно!
— Вперед, друзья, вперед! — крикнул Гейс, пришпоривая лошадь и бросаясь с места в карьер.
Но как ни спешили рейнджеры, индейцы предупредили их и как демоны устремились на приступ блокгауза, откуда уже не было слышно выстрелов и неслись только отчаянные вопли избиваемых женщин и детей.
— Кричите, друзья мои, кричите громче! — говорил полковник Гейс своим людям. — Наши крики, может быть, испугают краснокожих и заставят их обратиться в бегство!..
И он, подавая пример, принялся кричать во всю силу своих легких; затем он разрядил в воздух револьвер, как бы давая этим сигнал начать стрельбу, и рейнджеры стали сейчас же стрелять на скаку, в надежде если не ранить индейцев, то, может быть, вызвать этим смятение среди них. Когда они через несколько минут после этого подъезжали к реке, пожар уже догорал, и громкие крики сменились слабыми восклицаниями и стонами умирающих. В момент переправы через реку индейцы сделали несколько выстрелов по отряду полковника, но одного залпа оказалось достаточно, чтобы обратить в бегство краснокожих, которых не могло, кроме того, не испугать и весьма значительное число бледнолицых.
Полковник первый переплыл через реку, которая в этом месте была и широка, и довольно глубока, и сейчас же бросился к блокгаузу. В ту минуту, когда он вбежал в эти обгорелые развалины и спрашивал, не осталось ли кого-нибудь в живых, ему отвечал слабый голос:
— Почти никого, почти никого!
БЛОКГАУЗ
Луизиана вбежала в блокгауз одновременно с шерифом, и они увидели ужасную картину разыгравшейся здесь кровавой драмы. Сквозь багрово-красные клубы дыма видны были лежавшие вповалку тела мужчин, женщин и детей, бледнолицых, краснокожих и негров. Одни из них уже были мертвы, а другие еще мучились в предсмертной агонии. Все они, за исключением индейцев, были оскальпированы: но индейцев, надо заметить, было гораздо меньше, чем других, и жертвами кровавой бойни стали, главным образом, негры, негритянки и их дети. Из бледнолицых бросался в глаза великан в охотничьей блузе: он, по всей вероятности, свалился последним, потому что его громадное тело лежало сверху. Он был уже мертв и все еще сжимал своими могучими руками задушенных им перед смертью врагов. Управляющий, а это был он, тоже был оскальпирован, как и все убитые…
— Кто это говорил сейчас? — спросил шериф.
— Я, — отвечал тот же голос, доносившийся из противоположного угла блокгауза.
— А где остальные? — спросил шериф, делая несколько шагов в ту сторону, откуда слышался голос разговаривавшего с ним человека.
— Они ушли… уехали…
— Все?
— О, нет.
— Да где же вы?
— Здесь, под этой грудой проклятых краснокожих, — отвечал неизвестный. — Я не могу сам выбраться, помогите мне, пожалуйста. Кроме меня, я думаю, в живых остался только один бедный малютка… Он тут, возле меня…
— А как вы себя чувствуете?
— Очень плохо… Мне, должно быть, осталось недолго жить… Помогите же мне выбраться отсюда поскорей… Я задыхаюсь…
Гейс вместе с Луизианой, у которой из глаз лились слезы, поспешил на помощь к умирающему, который лежал в углу под кучей навалившихся на него мертвых тел. Полковник оттащил в сторону трупы убитых индейцев и тогда, при свете догоравшего пожара, увидел взывавшего о помощи белого, в котором, к своему удивлению, узнал своего старого приятеля Карроля.
— Карроль, неужели это ты, дружище? — спросил шериф.
— Я, или, вернее, то, что от меня осталось, — отвечал бывший траппер, голос которого звучал теперь уже гораздо громче.
Затем он вдруг вскочил, на ноги и, протягивая Гейсу руку, проговорил:
— Как я рад тебя видеть, шериф! Ты всегда являешься там, где совершается преступление! Жаль только, что ты приехал поздно и не можешь уже спасти остальных…
— Я опоздал всего на несколько минут. А что твои раны?
— Мои раны? А я и забыл совсем о них. У меня страшно болит рука, — сказал он, приподнимая правой рукой висевшую, как плеть, левую, — и потом у меня, должно быть, сидит пуля и в ноге… Но все это пустяки, я чувствую себя прекрасно и, должно быть, просто-напросто со страху вообразил себя умирающим…
Тем
