Дело не в том, что я на него смотрю, подумал Ральф. То есть, по-моему, не в этом. Она почувствовала, что я думаю про ее ребенка. Почувствовала… ощутила… услышала… в общем, что-то такое.
Лифт остановился на втором этаже, и двери открылись. Женщина с ребенком повернулась к Ральфу. Младенец зашевелился, и Ральф увидел его макушку. В маленьком черепе была глубокая трещина, и по всей ее длине шел красный шрам. Ральфу он показался похожим на тухлую воду, застоявшуюся в канаве. Уродливая серо-желтая аура, которая окружала ребенка, сочилась из этого шрама, как пар из трещины в земле. Веревочка малыша была такого же цвета, что и аура, но она была не похожа на те веревочки, которые Ральф видел раньше, – она была короткая и уродливая. Какой-то обрубок, а не веревочка.
– Ваша мать вас не учила хорошим манерам? – спросила женщина у Ральфа, и его задело не само замечание, а тон, которым оно было сделано. Похоже, он перепугал ее не на шутку.
– Мэм, уверяю вас…
– Не надо меня уверять, – резко проговорила она и вышла из кабины. Двери лифта начали закрываться. Ральф переглянулся с Луизой, и она понимающе кивнула. Она погрозила дверям пальцем, как бы осуждая их, и из кончика ее пальца вылетела серая субстанция, похожая на проволочную сетку. Двери застопорились и разъехались, как и было запрограммировано в случае появления препятствий.
[Мэм!]
Женщина остановилась и обернулась, явно смущенная. Она подозрительно оглядела лифт, пытаясь понять, кто говорит. Ее аура была темно-желтого цвета, оттенка сливочного масла, внутри мелькали редкие оранжевые искры. Ральф посмотрел ей в глаза.
[Простите, если я вас напугал. Для меня и моей подруги это все еще внове. Мы как дети на официальном приеме. Так что простите, пожалуйста.]
[ – ]
Он так и не понял, что она пыталась сказать – впечатление было такое, что их разделяла звуконепроницаемая стена, – но он почувствовал ее облегчение, и странное смущение, и неловкость… какую обычно испытывает человек, когда его застают за каким-то непристойным занятием. Ее сомневающиеся глаза еще на мгновение задержались на его лице, а потом она отвернулась и быстро пошла по коридору к дверям с надписью: НЕВРОЛОГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ. Серая сетка, которую Луиза набросила на двери, уже заметно истончилась, и когда двери снова начали закрываться, они прошли сквозь нее. Кабина медленно поехала дальше вверх.
[Ральф… Ральф, по-моему, я знаю, что случилось с этим ребенком.]
Она протянула руку к его лицу ладонью вниз и провела ею между его носом и ртом, прижав большой палец к одной его скуле, а указательный – к другой. Все это было проделано так быстро и ловко, что никто из стоящих в лифте ничего не заметил, а если бы и заметил, то подумал бы, что жена, у которой пунктик по поводу чистоты, стирает со щеки мужа крем или пену для бритья.
Ральф почувствовал себя так, как будто у него в мозгах кто-то дернул большой многовольтовый рычаг и включил огромные прожекторы, которые обычно используют на стадионах. И в этой секундной, но ослепительно яркой вспышке он увидел ужасную картину: руки в окружении ядовитой коричнево-лиловой ауры тянутся к колыбельке и достают ребенка. Потом его принялись трясти, от чего его маленькая головка беспомощно болталась на тонкой шейке, как головка тряпичной куклы…
А потом его бросили…
Ослепительные огни в голове погасли, и Ральф вздохнул с облегчением. Он подумал обо всех этих «Друзьях жизни», которых он видел вчера в вечерних новостях, обо всех этих людях, которые размахивали плакатами с портретами Сьюзан Дей и надписями РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА УБИЙСТВО, обо всех этих людях в одеждах Мрачного Жнеца, с большим транспарантом: ЖИЗНЬ – КАКОЙ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ВЫБОР.
Интересно, а если бы можно было спросить мнение этого малыша, которого они только что видели… ему наверняка было бы что сказать. Ральф встретился взглядом с Луизой. Ее глаза были полны отчаяния. Он взял ее за руку.
[Это сделал его отец, да? Бросил ребенка об стену?]
[Да. Потому что маленький плакал и не давал ему спать.]
[И она это знает. Знает, но никому не сказала.]
[Нет, пока не сказала… но скажет, Ральф. Она уже думает об этом.]
[А что, если она решит дождаться следующего раза. А следующий раз может стать последним…]
И тут ему в голову пришла ужасная мысль: она пронзила его мозг, как метеор, оставляющий огненный след в ночном летнем небе. Веревочка этого ребенка была всего лишь обрубком, но здоровым обрубком. Этот ребенок может прожить еще много лет, не зная, кто он и где он и что происходит вокруг. Для него окружающий мир будет то появляться, то исчезать – как деревья в тумане…
Луиза стояла, опустив плечи и глядя в пол. Ее печаль ранила сердце Ральфа. Он протянул руку и приподнял ее голову, так чтобы она смотрела на него. У нее в глазах стояли слезы, и это его не удивило.
– Ты все еще думаешь, что это чудесно, Луиза? – спросил он тихо, но не получил ответа: ни вслух, ни безмолвно.
5На третьем этаже, кроме Ральфа и Луизы, никто больше не вышел. Тишина здесь была густой, как слой пыли под библиотечными шкафами. В середине коридора стояли две медсестры, прижимая к белым накрахмаленным животам папки с бумагами. Глядя на них, можно было бы подумать, что они разговаривают о жизни, смерти и о том, как бороться с болезнями. Но Ральфу с Луизой стоило лишь взглянуть на их ауры, чтобы понять, что медсестры заняты в данный момент очень сложным вопросом: куда пойти выпить, когда закончится смена.
Ральф видел все это и в то же время как будто не видел – как человек, полностью погруженный в какие-то свои мысли, выполняет правила дорожного движения и соблюдает сигналы светофора, не задумываясь о них и не особенно обращая на них внимания. Сейчас его разум был занят мертвенным ощущением дежа-вю, которое тут же нахлынуло на него, как только они с Луизой вышли из лифта в мир, где даже легкий стук туфель медсестры по линолеуму звучит почти так же громко, как сирены «скорой».
Четные номера по левую руку, нечетные по правую, подумал он, а 317-я, где умерла Каролина, дальше по коридору, около сестринского поста, да, теперь я вспоминаю. Теперь, когда я здесь, я вспоминаю все. Как кто-то всегда переворачивал вверх ногами табличку в кармашке у нее на двери. Как в солнечные дни свет из окна падал прямо на кровать желтым прямоугольником. Как я сидел в кресле и наблюдал за сестрой на посту, в чьи обязанности входило следить за сигналами на мониторах, отвечать на звонки и заказывать пиццу.
То же самое. Все то же самое. Ральф как бы снова вернулся в начало марта. Хмурый пасмурный день, ближе к вечеру. По окну палаты № 317 стучит снег с дождем. Ральф сидит в кресле для посетителей с книгой в руках. «Взлет и падение Третьего рейха» Ширера. Он сидит здесь с раннего утра, но так и не прочел ни строчки. Даже не открывал книгу. Он сидит и не хочет вставать, даже чтобы сходить в туалет, потому что часы смерти уже скоро должны были остановиться. Каждое их «тик-так» было как пытка, а паузы между «тик-таками» были длиной в целую жизнь; женщина, с которой он прожил всю жизнь, уже готовилась сесть на поезд, и он хотел быть на платформе, чтобы ее проводить и помахать вслед поезду. У него есть единственный шанс, чтобы сделать все правильно. Другого шанса уже не будет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
