— Где… у тебя естественно! Тебе чего надо, ты давай прямо, а то намеки, намеки…
— Да нет, так… Ерунда. Звони, если что… — Из трубки послышались короткие гудки. Малянов пожал плечами, затолкал в пасть остатки бутерброда, вытер пальцы о халат и ткнул трубку на рычаг. И в это время в прихожей раздался очередной настойчивый звонок в дверь…
— Хм… — выдавил наконец Малянов. — Все правильно. Ее почерк. Стилистика, пожалуй, тоже не заимствована…
Малянов стоял в прихожей у раскрытой на лестничную площадку двери и вертел в руках мятую записку. Безобразный свой халат он не переодел, но, как видно, он его совершенно не шокировал. Его явно шокировало другое — и это другое понуро стояло на лестничной площадке, словно отбывая неведомое наказание и с испугом глядело на Малянова сквозь толстые стекла некрасивых очков. Это другое было нескладной двадцатипятилетней девицей в длинной унылой юбке и затрапезной неопределенного цвета и формы кофте. За тонкими бледными ногами девицы прятался коричневый чемодан, обвязанный белой бечевкой…
Малянов еще раз взглянул на гостью, потом снова на записку, будто сличая некую копию и оригинал, и несколько раздраженно продолжил:
— Подруга, значит… из Житомира… Лариосик…
— Нет. Мы в Свердловске вместе учились. Только Ира на четвертом, а я на первом…
Девушка немного помолчала и сказала с оттенком просительности в голосе:
— Вы меня простите, Дмитрий Андреевич…
— Алексеевич… — поправил Малянов, не сдвинувшись с места, хотя по любым правилам этикета гостью давно было пора пустить в дом.
— Конечно, простите… Алексеевич… Я понимаю… Лариосик… Я, конечно, некстати, но я сама не знала… — Лицо девушки выражало полнейшую растерянность. — Меня послали… И вот Ира… — Здесь девушка замялась. — Ира тоже…
— Ладно, чего там… — перебил Малянов. — Давайте чемодан… Лидочка?
— Нет, не надо, — девушка испугалась. — Я сама.
— Чего у вас там, золото? — грубо спросил Малянов. — Вон туда идите, к Педро…
— Куда? — растерянно переспросила Лидочка, остановившись в узкой прихожей и удерживая двумя руками тяжелый чемодан за неудобную ручку.
— Вон в ту дверь, говорю! — Малянов протолкнулся между чемоданом и стеной и почти втолкнул Лидочку в детскую…
Лидочка потерянно остановилась среди игрушек и детской мебели.
— Замечательно! — сказал Малянов, обводя рукой комнату. — Вы весьма гармонируете. Белье в шкафу.
— Зачем… белье?
— Чтоб в ём спать. Ясно? Пра-а-а-шу! — Малянов энергично запахнул халат и отошел в угол. Лидочка неловко примостилась на детский стульчик, расставила острые коленки и стала с нескрываемым любопытством разглядывать комнату… Малянов поморщился, но тоже уставился туда, куда смотрела Лидочка. Там, на стене, прикнопленный к желтым обоям висел детский рисунок. В центре его помещался отвратительно черный блин, окруженный странным красным ореолом, из которого плавно исходили ярко-красные извивающиеся щупальца. В нескольких местах картинки были изображены красные существа, похожие на головастиков, но, впрочем, может быть, это были просто капли с белыми глазами. И еще на картине было много разноцветных спиралей и разных завитушек, напоминающих по форме улиток, пружины и даже спиралевидные Галактики…
Подул откуда-то проникший слабый ветерок, картинка закачалась и ожила… Зашевелились щупальца, пополз по бумаге черный блин.
Внезапно стоящий в углу Лидочкин чемодан несколько раз тихо подпрыгнул, медленно развернулся на сто восемьдесят градусов и замер. Загудел за окном воздух. Что-то загромыхало. Малянову показалось, будто его кто-то толкнул — он пошатнулся, оторвал взгляд от рисунка и посмотрел на Лидочку. Лидочка, успевшая перебраться на Петькин маленький диванчик, уже спала, поджав под себя острые колени и подсунув под щеки тонкие ладошки…
Малянов сидел, скрестив на груди руки, и злобно смотрел на лежащий перед ним на пустом письменном столе чистый лист бумаги.
Сколько продолжалось это сидение, сказать трудно, но за окном уже стало совсем темно и мощная лампа над столом была включена. Малянов почесал указательным пальцем левую щеку и снова застыл в прежней позе. На кухне сильно загрохотало, зарычал водопровод. Малянов не шелохнулся. Он не пошелохнулся и потом, полминуты спустя, когда послышалась какая-то возня и взвыл ошалевший за день Калям — похоже было, что ему отдавили лапу. Когда же раздался звон разбитой посуды, Малянов только надул щеки и засопел, продолжая с прежним героическим упорством глядеть на чистый лист бумаги. Механически он достал из ящика мятую пачку «Беломора» и спички. Закурил. Выпустил из волосатых ноздрей клуб дыма. Клуб плавно поплыл по комнате, медленно вспухая и образовывая в воздухе деформированный полый эллипсоид. Распухание вдруг стало дискретным, интервалы между скачками всё увеличивались, пока наконец картинка не застыла, как фотография…
Малянов тряхнул головой — видение пропало, а Малянов вскочил и, не выпуская папиросы из толстых губ, начал рыться на книжных полках. Достав большой потрепанный том, задумчиво пошел к столу. Уселся за стол. Вынув из ящика пачку разноцветных фломастеров, извлек красный и нарисовал на листе замкнутый контур. Вытащил коричневый фломастер и нарисовал на контуре стрелку. Так же, не спеша, достал фломастер зеленого цвета и написал рядом со стрелкой «Q1». Удовлетворенно откинулся в кресле, чиркнул спичкой и прикурил погасшую папиросу, разглядывая при этом свою картинку так, словно только что изобразил Мону Лизу…
Полюбовавшись своим творением, Малянов вынул из ящика золотой паркер и осторожно начал свинчивать изящный колпачок.
— Дмитрий Андр… Алексеевич, — раздался за его спиной голос виновато стоящей в дверях Лидочки. — Вы меня извините, но вода снова не идет, и я… и я… доску расколола… Вот…
— Какую доску? — спросил Малянов, не оборачиваясь.
— Деревянную… для хлеба…
— И что?..
— Я не поняла… Простите? — Пухлые Лидочкины губы по-детски задрожали.
Малянов обернулся и наконец понял, что ведет себя каким-то неподобающим данному случаю образом.
— Эта… Да черт с ней, в конце концов, с доской с этой… Бери всё из холодильника… и абзац. Просекла?
— Я еще… — Она помолчала. — Вашу бутылку разбила, зеленую… Такую… С печатями. — Нелепые Лидочкины очки съехали к переносице, глаза покраснели, Лидочка готова была разрыдаться. — Она… она почти пустая была…
Малянов склонил голову набок и очень медленно начал наворачивать колпачок на ручку.
— Сейчас, — сказал он исключительно спокойным голосом. — Я сейчас приду…
Лидочка попятилась к двери, но не ушла. Малянов тем временем отодвинул ящик и осторожно положил туда авторучку.
— Что исчо?
Это «исчо» что-то сломало в Лидочке, она вдруг бросилась к Малянову и вцепилась руками в замечательный халат…
— Я не знаю! — закричала она, разрыдавшись. — Дмитрий Алексеевич, миленький!.. Я ничего не знаю, но мне кажется, что происходит что-то страшное… Я вам мешаю работать, я понимаю… Но так случилось! Поверьте мне, я не виновата! Так случилось! Я понимаю! О-о-о!
Лидочка заломила руки и бросилась вон… Из кухни донеслись ее сдавленные рыдания…
— Охренеть можно! — отдуваясь, сказал Малянов. — Дура чертова. О, Лида! Лидочка! — пропел-проорал он в сторону кухни. — Куда, куда, куда-а-а же вы так быстро! — И, подумав, добавил: — Фу. Бред какой-то. Верно, Калям?
Лидочка сидела за кухонным столом, уронив голову на руки, отрицательно качала головой и безутешно плакала…
Малянов же молчал и тупо смотрел на пламенеющий на бумаге контур. Из кухни доносились рыдания. Малянов засопел. Калям, вытянув хвост трубой, терся о голую маляновскую ногу. Каляму было хорошо. Внезапно Малянов смял рисунок, выскочил из-за стола. Калям издал дикий вой — все-таки неприятно, когда тебе целый день отдавливают лапы… Малянов шарахнулся, потерял тапок и, не обратив на это прискорбное обстоятельство никакого внимания, величественно выплыл из комнаты…
Малянов и Лидочка сидели на кухне и, что называется, ужинали. На столе среди громоздящихся бутылок, мятой фольги, целлофана и пенопластовой «океановской» упаковки лежали вперемешку с бананами, финиками и кокосами бело-красные нежные куски омаровой плоти. У самой стены покоился ржавый молоток с прилипшими осколками хитинового панциря…
Кроме возникшего на столе кавардака на кухне ничего не изменилось. Всё также в кривой раковине возвышались горы грязной посуды, всё так же висело на согнутом гвозде несвежее кухонное полотенце, а в углу, рядом с помойным ведром, пряталась за метлой убогая кучка вчерашнего мусора… Правда, к нему добавились осколки бутылки и сломанная хлебная доска, но это было уже несущественно…
