Изменение истощило его последние силы, и поскольку людей здесь не было, он позволил себе обессилеть, он безрассудно тратил драгоценные секунды, он потворствовал себе, наслаждаясь блаженством полного изнеможения. Он страшно уставал по ночам, вынужденный поддерживать силы с помощью примитивных ракхов, а иной раз и еще более примитивных существ. Если бы он использовал собственную силу, а не собирал ее вокруг, ему давным-давно пришлось бы перестать Творить. Люди понятия не имеют, как это путешествие изматывает его - и, черт их возьми, не собираются понимать. Разумеется, он не боится. Уж никак не этого наглого, надутого дурака-священника. Это больше вопрос... гордости. Упрямства. И безусловно, самозащиты.
"Но все это тебе ничем не поможет, если ты останешься снаружи после рассвета".
Он изучал узор земного Фэа, который показывал что-то вроде входа. Рядом начинались туннели, так почему бы здесь не быть отверстию? Он искал целую минуту, применив все свое искусство и всю силу, и наконец нашел. Очень вовремя. Первые жгучие копья восходящего солнца уже пронзили небо, и западные пики загорелись предупреждающим огнем. Даже этого отраженного света было достаточно, чтобы сжечь его, и он чувствовал, что его незащищенная кожа краснеет и шелушится, но он уже раздвигал спутанные заросли, что скрывали вход в туннели ракхене. Как нельзя более вовремя он прополз внутрь. И пробрался туда, где за большой выступающей глыбой начиналась настоящая тьма. Здесь он и отдыхал, пока рассвет медленно заливал покинутую им долину и устье пещеры за его спиной.
"Валяешь дурака, Охотник". Он пощупал кожу на лице, почувствовал под пальцами, как лопается волдырь. "Дьявольски близко". Над ним сомкнулась прохладная тьма. Совершенно черная, ласковая и освежающая; целительная власть абсолютного бессветия. Первый раз после Творения, вызвавшего одержимость Сиани, он почувствовал что-то сходное с оптимизмом. И когда часть его сил вернулась к нему - не вся, что уж там, но достаточно, - он оттолкнулся от скалы и стал пробираться в темный лабиринт.
И скоро темное Фэа стало собираться вокруг его ног, подземная энергия потрескивала и гудела. Эта песня была нежной симфонией в сравнении с ревущей какофонией дневного света, и он с облегчением впитывал изысканную гармонию потоков. За спиной в трещины и дыры с грохотом ломился день, но свет - и звук - не могли вторгнуться так далеко. Он облегченно вздохнул, зная, что теперь наконец в безопасности. И полез дальше, в древнее логово Потерянных.
Подземные ракхи поселились в системе пересекающихся ходов, изменяя природную схему, только если была необходимость. Крупные пещеры остались в точности такими, какими изваяла их природа, - сводчатые храмы, залы, за миллионы лет эрозии покрывшиеся известняковыми осадками. А вот пересекавшиеся ходы явно были расширены, и следы зубила остались на камнях там, где потолок и стены стесывались ради удобства прохода. Но нигде никаких признаков нынешних обитателей. Таррант нашел один-единственный след - тонкое лезвие ножа, сделанного из осколка обсидиана, - но оно валялось на полу под таким толстым слоем известняковой пыли, что, похоже, пролежало здесь несколько веков.
"Вот наконец отличное место для отдыха. А он-то мне и нужен". Отоспаться в безопасном месте - значит получить хороший шанс восстановить себя, а ему это было отчаянно необходимо. Когда тьма залечит его раны, у него будет время осмотреться.
Внезапно позади него раздался шорох. Слабый шепот, словно шелест шелкового платья. Но этого было достаточно. Он ведь Видел, что здесь, в этих пещерах, не было ничего живого, иначе никогда не стал бы искать здесь убежища. Он напряг силы для Творения, истратил драгоценную секунду, чтоб связать внешнюю энергию своей волей, потом обернулся...
И замер. Только на миг - но этого хватило. Его сосредоточение разбилось вдребезги. Фэа, которое он связал, вырвалось из-под его власти и рассеялось бесформенным облаком. В одно мгновение, в одно кошмарное мгновение он понял, как близка, как велика опасность, и выхватил меч в последней попытке спастись; холодный огонь вырвался из заговоренной стали, заливая пещеру ледяным светом.
А она ступила вперед. Безупречно прекрасная, как была в тот день, когда он убил ее. Золотисто-рыжие волосы разливались по ее плечам, как светлая заря; теплая кожа и нежный румянец бросали вызов тусклому свечению Фэа. Алмея... Этого не может быть. Этого нет. Мертвые не возвращаются, если Смерть призывает их; скорее всего это Посланец, без памяти и души, принявший ее образ, чтобы добраться до него. Или демон, с какой-то особенно мрачной целью. Он попытался шевельнуться, ударить, но было уже слишком поздно, он прочитал это в ее глазах. Как только он сделал первое движение, она немедленно среагировала. Нежные руки повернули и наклонили предмет, поверхность которого от этого легкого перемещения вспыхнула пурпурно-голубым. Зеркало. Как раз когда он поднял меч, оно, приняв нужное положение, поймало и удержало на месте тонкий лучик, который как-то пробился сквозь трещину в скалах...
Свет. Он ударил его прямо в лицо с такой силой, что отшвырнул спиной на каменную стену. Охотник зажмурился от жгучей боли, беспомощные руки его скрутила судорога, меч со звоном стукнулся о каменный пол. Темное Фэа зашипело и задымилось вокруг него, наполняя ноздри густым смрадом гибели. Он попытался пошевелиться, бежать, найти хоть какое-нибудь укрытие любое! - но луч безжалостно преследовал его. Он попытался Творить, скрежеща зубами от боли, которую вызвала эта попытка, но то ли земное Фэа было здесь слишком слабо, то ли он уже просто ничего не мог - от боли невозможно было сосредоточиться... Он нащупал непослушными руками скалу за спиной и обернул трясущиеся пальцы в толстые складки своей накидки. И поднял руку так, чтобы одежда прикрыла глаза. Хоть так он получил драгоценную темноту. Но как только он сделал это, свет ударил сверху. Призма, спрятанная глубоко в расщелине, поймала луч и размножила его. Зеркала в камнях отразили его еще и еще раз - тысячи раз, - пока вся пещера не наполнилась лучами - дикая какофония света, симфония огненного буйства. Свет сплелся вокруг него, как паутина, и пронзал его кожу в каждой незащищенной точке - буравил одежду, жег тело под ней, так что его мышцы отказались подчиняться, и он беспомощно рухнул на влажный каменный пол и не мог больше защищаться.
Линии света пересеклись, связались, сплели страшную тюрьму боли, которая окружила его со всех сторон. Сияющие зеркала отразили смертоносный свет солнца вниз, прямо на него, призмы разделили его на тысячи лучей, тысячи цветов, и каждый звучал отдельной нотой агонии, вонзался отдельной вспышкой пламени в его плоть. Постепенно его движения замерли. Его тело, выведенное из строя светом, больше не подчинялось ему; только воля осталась, пойманная, как запертый в клетке зверь. Но даже это истощало его силы. Свет сиял огромным сверкающим кристаллом, и он был в самом его центре; и спасения не было. Медленно-медленно тьма сошла на него - горячая тьма, лишенная утешения, - и запах дымящейся серы, что пришел за ней, почти заставил его вновь сражаться. Почти. Но солнце иссушало его плоть, выжигало жизнь, не оставляя ничего - только страх. Боль. И абсолютную уверенность в том, что ожидает его там, за порогом смерти.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
