вне зависимости от его личных политических предпочтений направленность творчества Лэйнга и его специфика были отражением контркультурного мировоззрения. Старинный друг Рама Дасса и Тимоти Лири, он никогда не изменял их общим идеалам[537].
Если посмотреть на биографию Лэйнга и на хронологию его творчества, мы без труда сможем разглядеть эту синхронность эпохе. Его первая, еще экзистенциальная работа «Разделенное Я», написанная в конце 1950-х, выходит в 1960 г. и обозначает ту изначальную точку, в которой стартует его творчество. Исследования семьи и межличностной коммуникации, проделанные в соавторстве с Эстерсоном, Филлипсоном и Ли, представляются переходным этапом к новым идеям, и ключевым здесь оказывается одновременное им исследование творчества Ж.-П. Сартра и работа «Разум и насилие». Однако это всего лишь 1964 г.
Середина шестидесятых знаменуется для Лэйнга стартом Кингсли Холла и серией статей и выступлений, впоследствии объединенных в «Политику переживания» – его центральную работу. 1965–1967 гг. – самые продуктивные для Лэйнга годы. На волне этой продуктивности, уже на ее спаде, выходит «Политика семьи», которая, по сути, также представляет собой сборник выступлений, статей и радиопередач.
В конце шестидесятых прекращает свое существование Кингсли Холл – слишком символический для Лэйнга закат: конец утопической эпохи и конец утопического проекта. Дальше все будет только на спаде. Лэйнг словно утрачивает то, чем обладал ранее. Он уже не так уверен в себе, он не знает, что будет дальше. Однако известность и признание, как это всегда и бывает, приходят к нему чуть позже времени пика его творчества. В начале-середине 1970-х гг. он становится самым популярным психиатром мира. Он «концертирует»: лекции и семинары, консультации и сеансы психотерапии, конференции и интервью.
В этом смысле путешествие на Восток – это одновременно и дань тогдашней моде, и поиск новых ориентиров. Не случайно большинство приятелей Лэйнга отмечали и отмечают, что именно после этого путешествия он изменился коренным образом: он стал не человеком, а лейблом, он стал демонстрировать противоречивое поведение и окончательно перестал обращать внимание на условности.
Произошло так еще и оттого, что с Востока вернулся он во многом в другую эпоху. Эпоха конца семидесятых – это эпоха острой реакции, которая относилась к революционерам прошлого с нескрываемой неприязнью. Именно тогда на Лэйнга набросились СМИ, именно тогда в профессиональном сообществе о нем стали распространять самые нелицеприятные слухи и именно тогда его лишили медицинской лицензии. В этом отношении любят говорить о трагедии Лэйнга как трагедии человека, но во многом его трагедия – резкая смена его курса – это трагедия эпохи, точнее, смены эпох. Восьмидесятые словно наслаждались его ниспровержением: он был чужаком.
Нельзя сказать, что Лэйнг изменился в восьмидесятые коренным образом: что он стал пить в разы больше, чем в шестидесятые, что он стал вести себя в разы более провокационно. Может, чуть более. Просто в новую эпоху так было уже не принято. В шестидесятые, на пике его карьеры, общественность не смущали его опыты по расширению сознания, его коммуны, его совместные ЛСД-трапезы с пациентами. Все это было революционно, но сама революционность была в порядке вещей. Вокруг все говорили об освобождении, ЛСД был официально разрешен к употреблению во врачебной практике, а негативные эффекты многих наркотических веществ были еще неизвестны. Так, как Лэйнг, жили все подлинные революционеры, а класс революционеров был в шестидесятые привилегированным классом. Философы, художники, активисты и прочие интеллектуалы совместными усилиями двигали общество к трансформациям, в психиатрии таковым стал Лэйнг. Он, словно герой одноименного романа Малкольма Бредбери, был исторической личностью: история требовала занятий социологией, свободы и расширения сознания.
По сути Лэйнг пережил свое время. Бывают люди словно созданные специально для этой эпохи. Лэйнг чувствовал себя в шестидесятые, как рыба в воде, однако конец семидесятых и восьмидесятые принесли среду, к которой он так и не смог приспособиться, в которой он так и не смог выжить. Лэйнг привык выражать эпоху, двигаться в ее струе и эту струю направлять. Однако в последние десять-пятнадцать лет своей жизни он больше не чувствовал этого потока, который должен был нести его вперед, он перестал чувствовать время. Ушла взаимность, а на смену ей с обеих сторон пришли непонимание, озлобленность и агрессия.
Образ Лэйнга – это, с оговорками и без оговорок, очень романтический образ, образ словно со страниц романов про революционеров. А романтизм предполагает идеализм: Лэйнг нес идею бунтарских шестидесятых. Реакционная эпоха, пришедшая им на смену, эти идеи не разделяла, а он не разделял ее идейную безыдейность.
Заключение
Кто безумен и кто нормален,и кто решает?Если хочешь это узнать,не спрашивай вслух,иначе это закончится по ту сторонузасовов,где нож, химикаты и электричество.Что мог добрый шотландский докторсделать в таком мире?Сотрясать парадигмы, вот что,и пить больше, чем положено.Его время вышло,и в психиатрическом пабезаметно тише,Однажды он спросил:Где в нашем миребезумцы могут окунуться нагимив лунный свет?»Наконец, он нашел это место,но там, наверняка, плещетсябольше, чем позволяет Бог.
Ронни Лэйнгу (Томас Грининг)
Один из продолжателей идей Лэйнга Эдвард Подволл в интервью, посвященном его памяти, говорит: «О нем было сказано очень много, и в адрес его работ прозвучало много критики. Но мне кажется, на самом деле совсем мало людей видели Р. Д. в действии, в смысле того, как он общался с теми, кто был погружен в опыт психоза. Он обладал уникальной способностью проникать в их опыт, налаживать с ними связь и совершенно по-человечески с ними общаться»[538]. Это меткое наблюдение разумно вспоминать каждый раз, когда хочется создать сколь-либо завершенный портрет Лэйнга.
Несмотря на всю свою многоликость и раздробленность, он был предельно цельным человеком, уникально свободным и естественным. Несмотря на все свои метания и поиски, на самом деле он твердо знал, что ищет, и обладал очень четкими идеями и принципами. Он был фигурой еще той, ушедшей эпохи: его идеалы определялись внутренним порывом, желанием помочь, стремлением отыскать истину и бороться за правду. Ни принадлежностью к политическим партиям или правозащитным организациям, ни отстаиванием идеалов конкретного направления – марксизма, левых активистов и проч., – а собственным движением и поиском. Именно поэтому, по сути, он всегда оставался одиночкой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
