Антипу, навлекая дурную славу на священство. В то же время признать его пророком значило признать самого Иисуса, потому что со всех сторон только и слышалось: «Иоаннов плащ укрыл его родича Иисуса».
Он повернулся, напрасно ища помощи у начальника Храмовой стражи. В конце концов он сказал:
— Пророк он или самозванец, откуда мне знать?
— Тогда как мне ответить тебе, по какому праву? Толпа радостно загудела, захлопала в ладоши, а ученики даже засветились от гордости, и один только Иуда из Кериофа удивился и опечалился. Почему Иисус отказался от того, в чем строго приказывал следовать им? Почему, когда его спросили о правах, он сослался на Иоанна? Почему он не сказал, что говорит именем Иеговы? И самое ужасное. Зачем он, квиетист и пророк мира, внушает зилотам и ханаанеянам буйные мысли о военной славе?
Иисус поднял руку. Призвав всех к молчанию, он рассказал священникам притчу:
— Был некий хозяин дома, который насадил виноградник, выкопал в нем точило и, отдав его виноградарям, отлучился. Через три года по условию он послал слугу взять плату, но виноградари прибили слугу и выгнали ни с чем. Тогда он послал другого слугу, и они разбили ему голову, и третьего слугу тоже чуть не убили. Хозяин, узнав об этом, рассердился и послал к виноградарям собственного сына, которого очень любил, чтобы он взял плату и потребовал возмещения за побои, ибо решил, что они постыдятся его сына. Но виноградари сказали друг другу: «Это наследник, пойдем убьем его и завладеем наследством его. Хозяин далеко, и нам ничего за это не будет». Сладкоречивый сын первосвященника, ты, который улыбнулся, услышав, что Божий пророк Иоанн был принесен в жертву прелюбодейке из Сепфоры, признайся, разве не злоумышлял ты вчера вечером убить сына Давида, рожденного в Вифлееме Иудейском?
Главный архивариус потерял дар речи и долго простоял с разинутым ртом, пока не пришел в себя.
— Пойдем, пусть этот сумасшедший говорит что хочет, — сказал начальник Храмовой стражи, дергая архивариуса за рукав.
Когда же они повернулись, чтобы уйти, оставляя за Иисусом поле боя, он послал им вслед еще одну стрелу:
— Ты говорил, что строители Храма отвергли меня. Разве ты не знаешь псалом, в котором царь Давид сказал: «Сильно толкнули меня, чтобы я упал, но Господь поддержал меня»? И еще: «Сотворите мне врата правды: войду в них, прославлю Господа. Камень, который отвергли строители, соделался главою угла».
Толпа все увеличивалась, и Иисус еще долго проповедовал ей.
Приехавший на Пасху в Иерусалим Ирод Антипа был встревожен. Слуги донесли ему, что Иисус подстрекает паломников против него самого и против Иродиады, считая их убийцами Иоанна Крестителя, и он не знал, на что решиться. В Иудее у него не было никаких прав. К тому же он был в плохих отношениях с Великим Синедрионом, с Высшим судом и с римским прокуратором Понтием Пилатом, которого не очень давно обидел тем, что не поддержал его, когда в нарушение Закона Понтий Пилат повелел воинам в Иерусалиме носить щиты с именем императора. Но Иисус недаром звал его лисой. Ирод Антипа знал один вопрос, на который Иисус наверняка затруднился бы ответить, и знал человека, который мог задать его, — это был его злоязычный управитель Хуса.
Хуса не побоялся пойти в Храм. Он явился во Двор язычников, коленями и локтями проложил себе дорогу в толпе и, став неподалеку от Иисуса, прервал его криком:
— Вопрос! У меня есть вопрос к тебе!
Ученики постарались утихомирить его, но он продолжал кричать:
— Вопрос! Вопрос!
— Спрашивай, нетерпеливый человек, — сказал в конце концов Иисус.
— Скажи, Закон разрешает нам платить цезарю подушную подать?
Все сразу поняли, что для Иисуса приготовили ловушку. Он, только что говоривший о прошлой славе, должен был открыто противопоставить себя римлянам.
— Ох, — вздохнули все, кто был во Дворе язычников.
А Иисус, словно не поняв, переспросил:
— Подушную подать? А какими монетами евреи платят цезарю? У тебя есть хоть одна посмотреть?
Хуса достал завернутый в платок новенький серебряный динарий. Иисус долго рассматривал его, крутя так и этак, а потом опять спросил:
— Пожалуйста, скажи, кто этот печальный человек в лавровом венке?
Все громко захохотали, и прошло немало времени, прежде чем голос Хусы был услышан.
— Это Тиберий Цезарь Август, римский император.
Иисус с отвращением бросил монету.
— Как ты осмелился принести ее в Храм? — возмущенно воскликнул он.
Но Хуса не испугался его гнева. Подобрав монету и аккуратно завернув ее в платок, он громко ответил:
— Это твоя вина. Я хотел поменять ее в базилике, но ты разогнал всех Менял. Теперь же, когда ты видел ее и держал в руках, не медли больше и ответь мне.
— Не плати Богу цезарева и цезарю Богова.
Смысл этого утверждения не раз подвергался переосмыслению, хотя в тот момент оно могло иметь только одно значение: «Иегова — единственный твой господин, и, платя Ему долг за свою жизнь, ты не должен приносить Ему ничего, что несло бы на себе проклятие как нееврейское». Следовательно, все подати, кроме Храмовых, узаконенных во Второзаконии, были неправильные, а все евреи, желавшие прожить свою жизнь незапятнанно, должны были изгнать римлян со своей земли. Но так как в ответе Иисуса не было ничего такого, что позволило бы с полным основанием взять его под стражу, то Хуса, не терявшийся ни в какой ситуации, решил извлечь выгоду даже из его двусмысленности. Он прямо сказал:
— Хуса благодарит тебя, Хуса, управляющий тетрарха Ирода Антипы. Рад был узнать, что ты одобряешь, когда цезарю-отдают цезарево. Моя жена Иоанна, вопреки моему желанию, много платила тебе, чтобы ты мог проповедовать, увлеченная, без сомнения, твоим дешевым красноречием. Тем не менее я был рад узнать, что, каковы бы ни были твои добродетели, а моя жена говорила мне, что среди твоих сторонниц есть три или четыре всем известные продажные женщины, ты, по крайней мере, законопослушный подданный Рима. Если бы это было не так, мне пришлось бы взять палку и выбить из нее глупость… — Сказав так, он прорычал: — Дорогу! — и покинул Двор язычников.
Хуса все-таки преуспел там, где потерпел неудачу главный архивариус, потому что толпе всегда нравится смелый и злой человек, мысли которого отточены собственным несчастьем. Люди, внимавшие Иисусу, разделились на несколько горячо спорящих групп, а когда он попытался заговорить опять, то его забросали таким количеством вопросов со всех сторон, что он счел для себя унизительным отвечать на них. Коротко выразив свое презрение, он сошел с лестницы и в сопровождении учеников похромал, высоко
