Я пожал плечами, демонстрируя обыкновенность произошедших событий, что, при всей неупорядоченности Османской империи, конечно, было не так. Ослеплённый присутствием княжны и поглощённый своими ухаживаниями, я упустил из виду признаки надвигавшейся беды, коих, конечно, было в последние дни предостаточно, и мне ли не понимать их значения. Сознаться же в этом мне оказалось нелегко даже себе, не то что путешественникам, которых я считал своими гостями.
За чаем, который она велела подать, я под её взглядом, в котором укоризна медленно уступала место интересу, рассказывал:
– Сударыня, в тысяча семьсот семьдесят втором году русский флот бомбардировал, и на короткое время десант захватил Бейрут. С одной стороны, освободил его от власти султана, с другой – получил выкуп, превышавший годовую выплату дани правителю Порты. Разбой, чуть прикрытый вуалью военной практики. Кстати, сановники султана оказались немало удивлены, откуда взялись русские военные корабли в Архипелаге при запечатанных для Черноморского флота проливах. Им невдомёк было, что Балтийская эскадра обогнула Европу, и только французские советники с трудом растолковали им космографию мира.
– Дела давно минувших дней, времён Очаковских и покоренья Крыма.
– Но дело восточное, завещанное Екатериной Великой, не закрыто, хотя мечты о восстановлении Византии оставлены.
– Что же станет делать Россия, видя такое беззаконие?
– Смею предположить, всеми силами попытается восстановить статус-кво. То есть мир. Ведь если до Наварина англичанам, имевшим преимущество в этих краях, было невыгодно любое изменение позиции держав, то после, уже нашей империи, первенствующей среди всех, захочется продлить это упоительное состояние как можно дольше.
– Вы, сдаётся мне, как всегда, иронизируете, Алексей Петрович?
– Отчасти, любезная Наталья Александровна. Что же мне остаётся, если я не государственный муж, а лицо частное? Бряцанье оружием смешно и непристойно для цивилизаций нашего просвещённого и гуманного времени, особенно не приличествует оно среди народов, отставших от прогрессивных наций в деле перестроений из линии в каре. Мне, как человеку мирного склада, претит всякая мысль о войне, как двигателе достижений какого-либо племени. Я не утверждаю этого a priori. В меру сил своих имею честь представлять державу нашу здесь единичным своим десантом на научном поприще.
– Ваше тщеславие похвально, но настораживает. Я давно заметила, что солировать – ваше призвание. Трудно представить вас – в линии.
Кое-что новое, доселе тревожное и невозможное, появилось сегодня в наших с Анной отношениях. Впервые за два года я засыпал совершенно спокойным. Твёрдо зная, что ничего дурного не может случиться.
Многие, кажется, смотрели на меня с осуждением, точно мог я и должен был загодя предвидеть приключившуюся междоусобицу. Уж хотел объяснить я, что раздоры – обычное дело для краёв сих, да только эта последняя война разве что несколько затмила предыдущие. Но тогда выходило бы, что я не предупредил их, зная о всегдашнем беспокойном состоянии внутренних дел Турции. Успокаивал я себя тем, что потайные обвинения в мой адрес справедливы, но я добился своего так или иначе, и почти не испытывал угрызений совести. Анну же я поклялся себе оберегать лично. Да и, признаться, не верил я, что война будет иметь последствия. Бомбардировку Акки, так поразившую и напугавшую всех, я полагал эпизодом, ибо у султана не оставалось сил противостоять своему вассалу. Оставалось опасаться только случайностей, коих могло произойти множество, как и на любой войне.
Не без злорадства взирал я свысока на суету соотечественников, чувствуя себя едва ли не местным жителем. Впрочем, с мужской стороны ропота почти не доносилось. Хотя и отставные, все военные подтянулись и приняли на себя ещё более забот о спокойствии прекрасной половины. Часто теперь мог я слушать их речи с воспоминаниями о былых сражениях, а иногда их собрание напоминало военный совет перед манёврами. Единственный статский, я однако не выказывал себя чужим в их миру. Они ежеминутно нуждались во мне как в советнике и переводчике, а их устаревшие и не к месту суждения доставили мне немало весёлых минут. Прохор же и вовсе обходился с равными себе как безусловно старший, отдавая распоряжения различной степени толковости, и уже сам не исполнявший ничего даже по моим указаниям. Влияние его и знания оказались приняты и высшим сословием, точно различия происхождения не имели силы в этих враждебных краях, когда опираться приходится на того, кто владеет сходным языком, а не титулом. Хоть все знали о его истории, ни разу не слышал я упоминаний о нём, как о ямщике, и всё реже встречалось слово секретарь, чаще заменяемое на ассистента.
В Яффу решили добираться как можно скорее и только сушей. Никто из дам, памятуя недавнее тяжёлое путешествие, не захотел испытать судьбу в море так скоро. Яффу советовал и я, ибо там легче всего ручаться за безопасность поклонников, и туда прежде всего заходили суда из Константинополя, буде путникам захочется покинуть сию юдоль распрей. Несколько дней прошли в сборах. В суматохе лишившись половины лошадей, мы втридорога смогли купить десяток мулов. Выезд из города был запрещён, но, ища признания европейских кабинетов, Ибрагим-паша не чинил препятствий иностранцам. Не дожидаясь подхода кораблей, многие покидали Акку в направлении юга, как мы. Агентства и консульства быстро пустели.
С высоты ближайшего холма я оглянулся. Войска уже заняли все предместья, но горожане, как не раз в истории этой упрямой твердыни, готовились к долгому сопротивлению. Навстречу нам наёмники из Румелии гарцевали на конях в сумерках уходящего в море дня. Худощавые египтяне и диковинные нубийцы шествовали следом, удивляя своим строем привыкших к анархии жителей, наблюдавших за построением осадного лагеря с высоких стен. Город, не покорившийся даже Наполеону, не должен был пасть и перед египетской армией Ибрагима-паши, но, казалось, в какой-то части парализованный более изумлением, нежели воинской доблестью африканцев.
Но достигши мирной Яффы без происшествий, и вкусив тихих пристанищ в неспешном пути, не менее половины соотечественников сразу захотели идти в столь близкий Иерусалим. Три долгих дня они провели в спорах, доходивших до крайности, и я не посчитал возможным вмешаться, опасаясь остаться единственным врагом, как только они помирятся.
Яффа и Иерусалим состояли уже под властью Мегемета Али. Сдавшиеся почти без боя, они вкушали от плодов реформ его приёмного сына. Монахи монастыря Св. Георгия с восторгом поведали как о чуде об отмене множества поборов, чинимых ранее местной властью, сколь беззаконной, столь же и многочисленной. Их уст их я получил лучшее доказательство для путешественников, что им не стоит прерывать своё пребывание на Святой Земле.
