Читаем без скачивания Жизнь способ употребления - Жорж Перек

Первые собрания проходили чинно, осмысленно и чуть скучновато. Оживились они с приходом художника Владислава.

Владислав был художником, познавшим свой час славы в конце тридцатых годов. Впервые на «вторник» Хюттинга он пришел одетым «а ля мужик». У него на голове была ярко-красная шапка из тонкого фетра с меховой оторочкой по кругу, прерывающейся спереди и открывающей приблизительно десятисантиметровую изящно вышитую вставку небесно-голубого цвета; а еще он курил турецкую трубку с длинным сафьяновым чубуком, украшенным золотыми нитями, и эбеновой головкой, отделанной серебром. Он начал с рассказа о том, как однажды в Бретани, во время грозы, задумал сделать несколько «некрофильских» этюдов, но сумел написать лишь оголенные ступни, да и то зажимая нос платком, смоченным абсентом, а еще о том, как в деревне после летнего дождя садился в теплую грязь, чтобы припасть к лону матери-природы, а еще о том, как ел сырое мясо, которое подобно гуннам выдерживал для душка, отчего оно имело ни с чем не сравнимый привкус. Затем он раскатал на паркете большой рулон чистого холста, закрепил его, наспех приколотив двумя десятками гвоздей, и предложил присутствующим его коллективно потоптать. Результату, несколько напомнившему своей расплывчатой сероватостью «diffuse grays» последнего периода Лоренс Хэпи, тут же дали название «Под метками воздушными шагая». Публика решила, что отныне Владислав будет постоянным церемониймейстером, и, покидая собрание, каждый пребывал в полной уверенности, что поучаствовал в сотворении шедевра.

В следующий вторник стало ясно, что Владислав взялся за дело всерьез. Он переполошил весь Париж, и в мастерской толпилось более ста пятидесяти человек. К трем стенам просторного помещения (с четвертой стороны находилась во всю высоту застекленная стена) был прикреплен огромный холст, а в центре расставлены десятки ведер с погруженным в них широкими малярными кистями. Следуя указаниям Владислава, приглашенные выстроились вдоль окна и по данному им сигналу бросились к ведрам, схватили кисти и принялись как можно быстрее размазывать содержимое ведер по холсту. Осуществленное произведение было признано интересным, но не вызвало у его создателей-импровизаторов единодушного признания, и несмотря на новшества, которыми он, неделю за неделей, пытался оживить программу, популярность Владислава продержалась недолго.

Затем его место на несколько месяцев занял чудо-ребенок, мальчуган лет двенадцати, напоминавший персонажа с гравюры мод: завитые пряди, высокие кружевные воротнички и жилетки из черного бархата с перламутровыми пуговками. Он читал импровизированные «метафизические поэмы», одни названия которых повергали слушателей в состояние задумчивой оторопи:

«Оценить ситуацию»

«Подсчет людей и вещей, утраченных по дороге»

«Способ определения»

«Цокот копыт расседланных лошадей, пасущихся в темноте»

«Красный свет от костра под открытым звездным небом».

Но, увы, однажды обнаружилось, что все эти стихи сочиняла — а чаще всего заимствовала — его мать, которая заставляла мальчика выучивать их наизусть.

Потом были рабочий-мистик; звезда стриптиза; торговец галстуками; скульптор, который подавал себя «неовозрожденцем» и несколько месяцев высекал из мраморной глыбы творение под названием «Химера» (через две-три недели на потолке расположенной ниже квартиры образовалась угрожающая трещина, и Хюттингу пришлось ее заделывать, а также перестилать свой собственный паркет); директор художественного журнала, конкурент Кристо, который упаковывал в нейлоновые мешки живых мелких животных; певичка кафе-шантана, которая называла всех «мой милый брюнет»; ведущий конкурса талантов на радио, крепыш в жилете из ткани «пепита», с бакенбардами, перстнями-печатками и причудливыми брелоками, который голосом и жестами (с акцентом и мимикой, достойными комментатора матчей кетча) имитировал выступления различных танцоров и музыкантов; рекламный разработчик и любитель йоги, который в течение трех недель тщетно пытался приобщить остальных гостей к своему искусству, заставляя их сидеть в позе лотоса посреди мастерской; хозяйка пиццерии, итальянка с бархатистым голосом, которая безупречно исполняла арии Верди, одновременно готовя спагетти под восхитительными соусами; и бывший директор маленького провинциального зоопарка, который натаскивал фокстерьера делать сальто назад, а уток — бегать по кругу, и который прижился в мастерской вместе с морским котиком, потреблявшим чудовищное количество рыбы.

Из-за моды на хэппенинги, которая постепенно охватывала Париж к концу того десятилетия, эти светские собрания вызывали все меньший интерес. Прилежно посещавшие их журналисты и фотографы теперь находили подобные игры несколько старомодными и предпочитали им более дикие увеселения, на которых имярек такой-то забавлялся тем, что грыз электрические лампочки, а имярек сякой-то систематически развинчивал трубы центрального отопления, а имярек еще какой-то резал себе вены, чтобы писать кровью стихи. Впрочем, Хюттинг особенно и не пытался их удержать: под конец он понял, что эти праздники ему изрядно наскучили, да и вообще никогда ничего не давали. В 1961 году, вернувшись после очередного пребывания в Нью-Йорке, которое на сей раз затянулось дольше обычного, он известил друзей о том, что прекращает устраивать еженедельные встречи, надоевшие своей предсказуемостью, и что отныне следует придумать что-нибудь другое.

С тех пор большая мастерская почти всегда пуста. Но, быть может, из суеверия Хюттинг оставил в ней много инструментов и материалов, а еще — на стальном мольберте под лучами четырех прожекторов, подвешенных к потолку, — большое полотно под названием «Эвридика», которое — как он любит говорить — пребывает и пребудет незавершенным.

На холсте изображена пустая окрашенная в серый цвет комната практически без мебели. Посреди — серебристо-серый письменный стол, на котором находятся сумочка, бутылка молока, записная книжка и книга, открытая на двух портретах — Расина и Шекспира[9]. На дальней стене висит картина с пейзажем, освещенным закатным солнцем, а рядом — полураскрытая дверь, за которой, как можно угадать, Эвридика только что, за миг до этого, скрылась навсегда.

Глава XCVIII

Реоль, 2

Вскоре после переезда на улицу Симон-Крюбелье супруги Реоль влюбились в современный спальный гарнитур, который увидели в универмаге, где Луиза Реоль работала бухгалтером. Одна лишь кровать стоила 3 234 франка; с покрывалом, изголовьем, туалетным столиком, подобранным в тон пуфом и зеркальным шкафом стоимость спальни превышала одиннадцать тысяч франков. Дирекция магазина предоставила своей служащей льготный кредит на двадцать четыре месяца под 13,65 % годовых и без начального взноса, но, учитывая расходы по оформлению договора, выплаты за страхование жизни и расчеты погашения, Реоли ежемесячно лишались девятисот сорока одного франка и тридцати двух сантимов, которые автоматически вычитались из зарплаты Луизы Реоль. Это составляло почти треть их совокупного дохода, и вскоре стало ясно, что в этих обстоятельствах достойно жить они не смогут. Морис Реоль, работавший младшим редактором в Страховой Компании Морских Перевозок (СКОМП), решился просить начальника отдела об увеличении своей зарплаты.

Фирма СКОМП страдала гигантоманией, и акроним лишь частично раскрывал все более многочисленные виды ее все более разнообразной деятельности. Со своей стороны, Реоль занимался подготовкой ежемесячного сравнительного отчета по количеству и объему полисов, заключаемых административно-территориальными образованиями и органами местного самоуправления в Северном регионе. Его отчеты, вместе с отчетами, которые коллеги того же ранга, что и Реоль, составляли о деятельности других экономических и географических секторов (страхование сельскохозяйственных работников, коммерсантов, лиц свободных профессий и т. д. В регионах Центр-Запад, Рона-Альпы, Бретань и т. д.), вливались в ежеквартальные досье Сектора «Статистика и Прогнозирование», которые начальник отдела Реоля, некто Арман Фосийон, представлял дирекции по вторым четвергам марта, июня, сентября и декабря.

Как правило, Реоль видел начальника своего отдела ежедневно между одиннадцатью и одиннадцатью тридцатью во время так называемого «Совещания Редакторов», но в этом контексте он, разумеется, не мог даже и думать о том, чтобы к нему обратиться и обсудить свой вопрос. К тому же начальник отдела чаще всего присылал вместо себя заместителя начальника отдела, а лично являлся председательствовать на «Совещании Редакторов» только тогда, когда сроки составления квартальных досье начинали поджимать, то есть начиная со вторых понедельников марта, июня, сентября и декабря.