контактов с иранцами, и скептически оценивала перспективы заключения соглашения, не позволяющего Тегерану создать атомную бомбу, однако соглашалась с тем, что прямой диалог был лучшим инструментом, позволяющим как убедиться в серьезности намерений иранцев, так и вложить наши ресурсы в своего рода широкую международную коалицию, в которой мы нуждались для организации более мощного давления на Иран в случае, если бы не прошли испытание, о котором шла речь выше.
Спустя три дня после того, как Хиллари Клинтон вступила в должность госсекретаря, я послал ей записку, озаглавленную «Новая стратегия в отношениях с Ираном». Вначале я попытался кратко сформулировать нашу основополагающую цель:
Учитывая, что Иран является серьезным региональным игроком, наша главная цель должна состоять в том, чтобы создать долгосрочную основу для мирного сосуществования с этой влиятельной страной, в то же время не позволяя ей переходить границы дозволенного, и чтобы изменить политику Ирана, но не его режим. Помимо всего прочего, это означает, что мы должны противостоять стремлению Ирана получить возможность производить ядерное оружие; направлять его политику в русло, не противоречащее нашей серьезной заинтересованности в стабильности и целостности Ирака и Афганистана и недопущении превращения этих стран в платформу для экспорта насилия и экстремизма; а также постепенно лишить Иран возможности угрожать нам и нашим друзьям, поддерживая террористические группировки. Кроме того, мы должны последовательно выступать против нарушений прав человека в Иране[147].
Я настаивал на комплексном подходе. С моей точки зрения, как и в случае с Китаем в начале 1970-х гг., имело смысл на первом этапе использовать осторожные и постепенные тактические шаги, укладывающиеся, однако, в рамки последовательной долгосрочной стратегии. «С самого начала, – писал я, – следует придерживаться уважительного тона, подчеркивающего нашу готовность к прямому диалогу, сколь бы серьезны ни были разногласия между нами». Я указывал на очевидное: «Политическая элита Ирана, чрезвычайно недоверчиво относящаяся к США, склонная видеть в наших мотивах конспирологическую подоплеку и раздираемая противоречиями между отдельными группировками, занятыми жестокой борьбой в связи с подготовкой к президентским выборам в июне, будет всячески стараться сорвать диалог, в том числе прибегая к грубому обману». Мы не должны недооценивать тот факт, что враждебность по отношению к Соединенным Штатам является главным организующим принципом режима, особенно для Верховного руководителя и сплотившихся вокруг него сторонников жесткого курса. Но, продолжал я, «мы должны будем работать с иранским режимом именно как с унитарным актором, учитывая, что реальная власть в стране принадлежит Верховному руководителю (а не президенту). В прошлом мы уже не раз терпели поражение, пытаясь играть на противоречиях между отдельными группировками в иранской власти».
Я также подчеркивал, что не следует упускать из виду уязвимые точки Ирана. «Иран является серьезным противником… но это не гигант трехметрового роста. Иранская экономика разрушена безобразным управлением, страна не в силах справиться с растущей безработицей и инфляцией. Уязвимой точкой является ее зависимость от цен на нефть, которые продолжают быстро падать, и от импорта продуктов нефтепереработки. У Ирана нет настоящих друзей среди соседей по региону, ему не доверяют арабы и турки, покровительствуют русские и с подозрением относятся афганцы». В заключение я подчеркивал, что «мы должны внимательно относиться к озабоченности наших друзей, а также ключевых избирательных округов в США в связи с нашими контактами с Ираном». Я предупреждал, что наши ближневосточные партнеры-сунниты будут возмущены, если мы бросим их ради интересов новой персидской «пассии». Израильтяне тоже будут по меньшей мере обеспокоены, учитывая, что стремление Ирана создать атомную бомбу и его ракетные программы, бесспорно, являются для них угрозой. В этом случае нам придется решать сложную задачу взаимодействия с Конгрессом, где многие испытывают глубокое отвращение к серьезному сотрудничеству с Ираном. Наконец, я указывал, что «мы должны удостовериться, что администрация выступает единым фронтом и не подвержена расколам, которые мешали работать предыдущей администрации»[148].
Мои аргументы убедили госсекретаря Клинтон, и она обеспечила дисциплину и профессионализм в решении задачи. Президенту Обаме не терпелось взяться за дело. В начале 2009 г. он провел серию совещаний для выработки общей стратегии, близкой к той, о которой я писал в записке госсекретарю. Иранское наследство Обамы было непростым. Когда в своей инаугурационной речи 20 января он сказал, обращаясь к иранцам, что «если они готовы разжать кулак, мы готовы протянуть им руку», Тегеран уже располагал запасами низкообогащенного урана, достаточными для создания атомной бомбы. На подходе были и ракетные установки. И хотя у нас не было убедительных доказательств возобновления усилий Ирана в области производства вооружений, мы ни в чем не могли быть полностью уверены.
В марте президент направил иранцам видеообращение, поздравив иранский народ и правительство страны с праздником Навруз, именуя Иран Исламской Республикой, тем самым пытаясь осторожно сигнализировать об отсутствии намерения принуждать Иран к смене режима. Он указывал на готовность Соединенных Штатов к «честному диалогу, основанному на взаимном уважении». Реакция простых иранцев в основном была положительной. Лидеры страны, и особенно Верховный руководитель, отнеслись к поздравлению с обычным скептицизмом[149].
В начале мая президент направил длинное секретное послание аятолле Хаменеи. Письмо было написано таким образом, чтобы соединить почти несоединимое – с одной стороны, смысл послания должен был быть выражен достаточно четко, но, с другой стороны, так, чтобы в случае утечки информации письмо не привело к проблемам и разногласиям. Обама в целом усилил сигналы, посланные в поздравлении с праздником Навруз. Он прямо заявил о своем твердом намерении воспрепятствовать созданию Ираном ядерного оружия и поддержке позиции «Группы 5 + 1», не возражающей против реализации иранской программы использования атомной энергии в мирных целях. Он также ясно дал понять, что политика его администрации не преследует цель смены режима в Иране, и указал на свою готовность к прямому диалогу. Верховный руководитель Ирана ответил несколько недель спустя, тоже пытаясь соединить несоединимое. Его послание было довольно туманным, но не слишком жестким или резким – во всяком случае по меркам иранской революционной риторики. Хотя в письме не содержалось четкого ответа на предложение президента о прямом диалоге, мы тем не менее сочли его серьезным подтверждением готовности Ирана к участию. Президент Обама ответил быстро. В коротком письме он предложил создать секретный двусторонний канал для переговоров, предложив в качестве эмиссаров меня и Пунита Талвара – высокопоставленного сотрудника аппарата Совета национальной безопасности.
Этот импульс (слабый, но до некоторый степени даже впечатляющий, учитывая обычные мытарства при контактах с Ираном) мгновенно угас, когда иранские президентские выборы в июне превратились в кровавую баню. Подтасовка результатов выборов и попытки подавить «Зеленое движение», представители которого получили неожиданно много голосов, привели к уличным столкновениям. Сцены насилия были засняты
